— Хлеб захватила? А то дома ни ломтика не осталось, я вот последний доедаю, — вместо обычного «привет» буркнул Виктор, даже не удосужившись повернуться к входной двери.
Марина устало выдохнула и прислонилась спиной к двери, которую только что закрыла за собой. Ноги ныли так, будто она не двенадцать часов подряд стригла, красила и укладывала клиентов в салоне, а таскала мешки на складе. В висках пульсировало, запах лака, краски и химии для завивки словно намертво въелся в волосы, одежду и кожу. Ей хотелось лишь сбросить обувь, налить холодной воды и хотя бы несколько минут побыть в тишине. Но Виктор, как всегда, встречал её не заботой, а очередным требованием.
— И тебе добрый вечер, Виктор, — тихо сказала она, снимая туфли и морщась от боли в распухших ступнях. — Нет, хлеба я не купила. Еле до дома доползла. Ты же сегодня весь день был дома, выходной у тебя. Мог бы сам выйти в магазин.
— Ну вот, опять началось, — раздражённо отмахнулся он, щёлкая пультом и переключая телевизионные каналы. — Я, между прочим, тоже не просто так на диване лежал. Делами занимался. На кухне там, правда, небольшой беспорядок остался, не успел убрать. Некогда было.
Марина промолчала. Сил спорить у неё не было. Она прошла по коридору, думая только о стакане воды и о том, как бы поскорее добраться до ванной. На кухне горел резкий верхний свет, от которого сразу заболели глаза. И первое, что она увидела, заставило её остановиться на пороге.
На клеёнке блестели жирные разводы масла. Повсюду валялись крошки чёрного хлеба. Рядом стояла вскрытая и изуродованная жестяная банка шпрот — её края были вывернуты наружу острыми рваными зубцами, будто банку не открывали, а пытались взорвать изнутри.
Возле неё лежал моток толстой потемневшей алюминиевой проволоки, какие-то кусачки, которым вообще нечего было делать на кухонном столе, и…
У Марины будто сердце на миг остановилось, а потом ударило так сильно, что отдало в горло. Прямо в масляной лужице от шпрот лежали её ножницы.
Но это были не обычные ножницы. Это был «Мизутани»: японская сталь, удобнейшая ручка, безупречный баланс, лёгкий ход. Инструмент, ради которого она полгода откладывала деньги, экономя на одежде, нормальных обедах и любых мелких радостях. Они обошлись ей в восемнадцать тысяч гривен. Для парикмахера такие ножницы — не просто вещь, а продолжение руки, главный рабочий инструмент, почти святыня. Домой она принесла их только накануне: хотела спокойно почистить, смазать специальным маслом и подготовить к завтрашней сложной стрижке, на которую была записана состоятельная клиентка.
Марина подошла к столу медленно, будто двигалась во сне. Пальцы у неё задрожали. Она подняла ножницы за кольца и почувствовала, как внутри всё холодеет.
По лезвию, по той самой идеально выведенной, тончайшей режущей кромке, шли глубокие уродливые зазубрины. Металл был исцарапан, словно им скребли по камню. Кончики — те самые ювелирно тонкие кончики, которыми она делала аккуратную окантовку и филигранные срезы, — были погнуты, сбиты и безнадёжно испорчены.
В кухню, шаркая тапками, вошёл Виктор. В руке он держал надкушенный бутерброд со шпротиной, и масло лениво капало с хлеба прямо на пол.
— А, ты уже здесь, — проговорил он с набитым ртом. — Слушай, посмотри потом: с твоими ножницами что-то не то.
Марина медленно повернула к нему голову. В её взгляде было столько ледяного ужаса и ярости, что Виктор на секунду даже перестал жевать.
— Что именно не то? — спросила она глухо, будто голос шёл откуда-то из глубокой пустоты.
— Да клинят они, — пожаловался он, подходя ближе и ткнув жирным пальцем в испорченное лезвие. — Мне надо было проволоку перекусить, для рыбалки, поплавок закрепить. Кусачки тупые, зараза, ни в какую не брали. А тут смотрю — твои лежат. Думаю, попробую ими. Острые, конечно, режут хорошо, только вот зазубрина появилась. Теперь цепляют, когда закрываешь.
Марина перевела взгляд на банку шпрот. Рваные края были плотными, грубыми, с вмятинами.
— А банку ты чем открывал? — почти беззвучно спросила она.
— А чем ещё? — Виктор даже не понял, почему она спрашивает. — Открывалку не нашёл. Ты же её всё время куда-то засовываешь. Ну я этими поддел, прорезал. Сталь крепкая, нормально пошло. Почти не погнулись, только вот здесь, на кончике, — он беспечно указал на место, где инструмент был уже фактически уничтожен. — Ничего страшного. Завтра на работе подточишь, и всё. Делов-то.
У Марины перед глазами на секунду потемнело. Она вспомнила, как мастер-заточник, вручая ей эти ножницы после настройки, строго сказал: «Марина, это не бытовая железка. Ими режут только волосы. Ни бумагу, ни ткань, ни тем более что-то твёрдое. И не дай бог уронить». А теперь её муж, взрослый здоровенный мужчина, стоял перед ней и с недовольным видом сообщал, что они «клинят».
Она сжала кольца пальцами. Привычного мягкого хода, гладкого, как скольжение шёлка, уже не было. Вместо него раздался неприятный скрежет металла о металл. Хриплый, жалкий звук умирающего инструмента.
— Виктор, — произнесла она, и в её голосе прозвенел холодный металл, такой же острый, как когда-то были эти лезвия. — Ты хотя бы понимаешь, что ты сделал?
— Да что я такого сделал? — возмутился он и запихнул в рот остаток бутерброда. — Ну взял ножницы. У тебя их в салоне, наверное, целая куча. Жалко, что ли? Я же не баловался, мне для дела надо было.
Марина шагнула к нему. Где-то внутри, под рёбрами, поднималась тяжёлая горячая волна злости. Она смотрела прямо в его равнодушные, жующие глаза и не могла поверить, что он действительно не осознаёт масштаба случившегося.
— Ты взял мои профессиональные японские ножницы для стрижки, инструмент за восемнадцать тысяч гривен, и резал ими проволоку? А потом ещё вскрыл консервную банку? Ты угробил мой рабочий инструмент просто потому, что тебе было лень поискать открывалку?
— Ой, только не начинай, а! — перебил её Виктор, махнув рукой так, будто отгонял назойливую мошку. — «Инструмент за восемнадцать тысяч», тоже мне. Ножницы — они и есть ножницы. Две железяки да винтик посередине. Если эти такие нежные, купишь другие. Подумаешь, царапина какая-то. Развели культ из своих женских штучек. Ты лучше скажи, майонез у нас есть или мне сухой хлеб жевать?
Он отвернулся к холодильнику, показав ей широкую спину в растянутой домашней майке. По его виду было понятно: для него тема закрыта. Он не чувствовал ни вины, ни неловкости, ни малейшего сожаления. Он даже не представлял, что этой минутой собственноручно перешёл черту, после которой прежней жизни уже не будет.
Для Виктора разговор закончился.
Для Марины всё только начиналось.
— Восемнадцать тысяч гривен, Виктор, — сказала она, не сводя глаз с искалеченного металла в своей руке.
Она произнесла это негромко, но каждое слово прозвучало отчётливо и тяжело, словно упало на кухонный стол рядом с банкой шпрот, проволокой и испорченными ножницами. Душный воздух пропитался запахом рыбных консервов, масла и чем-то ещё — тем напряжением, которое появляется перед настоящей бурей.
Виктор застыл у открытого холодильника с банкой майонеза в руке.
