— Марин, ты серьёзно допускаешь, что впустишь его назад?
— Я пока ничего не допускаю.
— Вот и правильно. Потому что тут вообще не о чем думать.
— Оксана…
— А что «Оксана»? — она резко повернулась к Марине. — Он повесил на тебя кредит. Машину забрал. Сына оставил. И теперь ты должна распахнуть перед ним дверь только потому, что он, видите ли, «много думал»?
Марина застегнула молнию куртки до самого подбородка. На улице держалось градусов пять тепла, но от реки тянуло таким сырым, острым ветром, что он проходил сквозь ткань и будто цеплялся за кости. Она вышла первой и ничего не сказала. Просто потому, что сказать было нечего.
Дома, на лестничной площадке, она увидела Илью. Он сидел не в квартире, а прямо на полу у двери, привалившись спиной к косяку. Рюкзак лежал у него на коленях.
— Почему ты тут?
— Ключи забыл.
Марина открыла дверь и пропустила сына внутрь. Илья молча прошёл в свою комнату и прикрылся. Спустя минуту из-за двери донёсся его голос. Он разговаривал по телефону — тихо, почти шёпотом. Потом вдруг засмеялся.
Такого смеха Марина не слышала давно. В нём было что-то прежнее: лёгкое, мальчишеское, почти забытое.
Она включила чайник и опустилась на стул у кухонного стола. Руки сами потянулись к тетради, где были записаны расходы, платежи и долги. Но на цифры она так и не посмотрела. Сидела, глядя на закрытую дверь комнаты, и слушала голос сына — такой, каким он звучал тогда, когда их в этой квартире ещё было трое.
Через некоторое время дверь приоткрылась.
— Мам.
— Что?
— Папа приехал. Он мне написал. В мессенджере.
Илья стоял на пороге и нервно грыз ноготь на большом пальце. Веснушки у него на переносице всегда темнели, когда он волновался, и сейчас они будто проступили сильнее.
— Я знаю, — ответила Марина.
— Он хочет увидеться.
— С кем?
— Со мной. Ну… и с тобой, наверное.
Марина поднялась, достала из шкафа две чашки, налила чай. Одну поставила перед Ильёй, вторую оставила себе.
— Садись.
Он послушно сел, но к чашке не притронулся.
— Илья, твой отец уехал год назад. Это было его решение.
— Я понимаю.
— Если ты хочешь с ним встретиться, я запрещать не буду.
— А ты?
— Что я?
— Ты сама хочешь?
Марина обхватила горячую чашку ладонями. Керамика обжигала кожу, но она не разжимала пальцев. Ей сейчас было необходимо хоть какое-то тепло. Любое.
— Мне надо подумать.
Илья кивнул. Сделал маленький глоток и через паузу сказал почти неслышно:
— Он вроде нормальный. Голос у него нормальный.
Нормальный. Сколько всего помещалось в это короткое слово. И хорошее, и плохое, и то, что невозможно разобрать сразу. «Как в школе?» — «Нормально». «Как настроение?» — «Нормально». «Папа ушёл». Долгая тишина. Потом едва слышное: «Ну… нормально».
Марина наклонилась через стол и убрала с его лба отросшую чёлку. Илья не отпрянул. Просто сидел, держал чашку обеими руками и смотрел в столешницу.
Ирина Павловна позвонила в субботу утром. Голос у неё был такой, каким Марина помнила его с детства: мягкий, обволакивающий, но где-то в глубине — с тонкой стальной жилой.
— Мариночка, мне сказали, Владимир объявился.
— Он не объявился. Он позвонил.
— Позвонил — значит, сделал первый шаг. Если мужчина звонит, значит, что-то понял.
Марина переложила телефон из одной руки в другую. За окном шёл мелкий дождь — упрямый, частый, без просветов. Капли барабанили по жестяному козырьку балкона и заполняли собой каждую паузу.
— Мам, он ничего не понял.
— Откуда тебе знать? Ты же даже нормально с ним не поговорила.
— Мне хватило.
— Марина, у тебя сын. Мальчику нужен отец.
Этот довод снова повис между ними. Он был как запах кислой капусты в старом подъезде: не резкий, но въедливый, от него никуда не деться. Ирина Павловна доставала его при каждом удобном случае, крутила в руках, предъявляла с разных сторон.
— Мальчику нужен отец, который не уходит.
— Люди меняются, Мариночка.
— Не все.
Мать на несколько секунд замолчала. Когда заговорила снова, сталь из голоса исчезла.
— Я просто не хочу, чтобы ты осталась одна.
— Я не одна. У меня есть Илья.
— Илья вырастет, уедет. А ты как будешь?
Марина закрыла глаза. Дождь всё так же стучал по козырьку. На кухне гудел холодильник — ровно, монотонно, будто старый механизм, которому никто не объяснил, что иногда надо останавливаться.
— Мам, я справляюсь.
— Я знаю. Только справляться и жить — это не одно и то же.
Марина ничего не ответила. На это у неё действительно не было ответа.
С Владимиром Илья встретился в воскресенье. В небольшом кафе через два квартала от дома — в том самом, куда они когда-то ходили втроём по выходным есть блины с вареньем.
Марина не пошла. Но и не запретила.
Сын вернулся через два часа. Щёки у него порозовели, в руках он держал пластиковый пакет. Внутри лежали новые наушники — те самые, которые он просил на день рождения, но которые Марина тогда не смогла купить. В другой руке был конверт.
— Папа попросил тебе передать.
Конверт оказался белым, без единой надписи. Внутри лежали деньги. При Илье Марина пересчитывать не стала. Просто положила его в ящик кухонного стола, рядом с тетрадью расходов.
— Как он? — спросила она и тут же сама удивилась своему вопросу.
— Нормально. Похудел.
— Что говорил?
Илья пожал плечами, стащил кроссовки и кинул рюкзак возле стены.
— Сказал, что скучает. Что хочет всё исправить.
— А ты что думаешь?
Он не ответил. Ушёл в комнату и закрыл дверь — тихо, без хлопка. И в этой тишине было сказано больше, чем в любом разговоре.
Поздно вечером, когда Илья уже спал, Марина достала конверт. Пересчитала купюры. Шестнадцать тысяч гривен. Два платежа по кредиту. Или почти целый месяц без вечерних подработок, без мытья полов в чужом офисе после смены.
Деньги пахли незнакомым одеколоном. Марина сложила их обратно, спрятала конверт в ящик и потом долго мыла руки, хотя они и так были чистыми.
Через неделю Владимир пришёл к их подъезду. Без звонка. Без предупреждения.
Илья заметил его из окна и выбежал вниз раньше, чем Марина успела хоть что-то сказать. Она осталась стоять у стекла и смотрела, как сын подбежал к отцу и остановился в одном шаге от него. Будто между ними была невидимая перегородка, через которую трудно решиться переступить.
Владимир протянул руку. Илья замешкался. Потом всё-таки сделал шаг ближе.
Они обнялись — коротко, неловко, как обнимаются люди, которые за долгое время отвыкли от такого движения.
Марина отвернулась от окна. На плите закипал чайник, крышка подрагивала и звякала о металл. Она сняла его с огня, поставила на подставку. Руки у неё не дрожали. Только волосы за левое ухо она убрала дважды за одну минуту.
Минут через тридцать Илья поднялся.
— Мам, папа спрашивает, можно ли зайти.
— Нет.
— Ну мам…
— Илья, нет.
Он посмотрел на неё. Во взгляде появилось что-то новое, неудобное, как обувь не по размеру.
— Почему?
— Потому что я не готова.
И это была правда. Не готова. Не только потому, что больно. А ещё потому, что за этот год Марина с огромным трудом собрала вокруг себя какой-то порядок — шаткий, хрупкий, ненадёжный. И любое чужое дыхание могло этот порядок разрушить.
Илья ушёл к себе. Марина села за стол и раскрыла тетрадь. Ноябрь. До последнего платежа оставался тридцать один день.
Но Владимир не исчез. Ни из двора, ни из их жизни.
Он звонил Илье каждый вечер. Писал сообщения. Звал погулять. Приносил всякую мелочь: шоколадку, комикс, чехол для телефона. Каждый такой подарок становился маленьким крючком, на который цеплялась надежда двенадцатилетнего мальчика.
Илья начал меняться. Не резко, не так, чтобы это бросалось в глаза сразу. Скорее исподволь, за закрытой дверью своей комнаты. Но Марина всё равно замечала: перед выходом он стал смотреться в зеркало и приглаживать волосы, перестал на любой вопрос отвечать одним и тем же «нормально». Однажды за ужином он вдруг спросил:
— Мам, а ты помнишь, как мы на озеро ездили?
Озеро. Лето три года назад. Палатка с дыркой в крыше, сосиски на костре, Илья ловит головастиков в банку из-под огурцов. Тогда ещё казалось, что всё это — навсегда.
— Помню.
— Классно было, да?
— Было.
Он явно ждал, что она добавит что-то ещё. Но Марина промолчала.
В столовой Оксана следила за ней так, как опытная медсестра наблюдает за пациентом, который ещё не знает своего диагноза, и первые два дня ничего не говорила.
