Через неё во двор то и дело протискивался соседский рыжий кот — гибкий, текучий, будто тёплая карамель, способная принять очертания любой щели.
— Дим! — донёсся из дома голос Анастасии.
Именно так: коротко, по-домашнему. Не «Дмитрий», не на «вы», а просто «Дим», словно они давно жили рядом и в этом не было ничего странного.
Он невольно замер. Не потому, что испугался или не ожидал. Его задело само звучание.
— Что?
— Иди обедать! Суп уже остывает!
Дмитрий вытер ладони о старые рабочие штаны и направился к крыльцу. Всего-то пройти от забора до дома — шагов двадцать по дорожке из потрескавшейся плитки, между зарослей укропа и низких кустов смородины. Но за эти двадцать шагов он вдруг понял: его очень давно никто не звал к столу. Екатерина не кричала из кухни, не ждала, пока он придёт. Она просто ставила тарелку, а сама уходила в комнату. Мать тоже не звала — он приезжал слишком редко, чтобы в доме успевала появиться такая привычка. А здесь кто-то стоял у окна, беспокоился, что суп стынет, и почему-то это казалось важным.
На веранде они едва не столкнулись. Анастасия выходила с кастрюлей, Дмитрий как раз поднимался по ступенькам. Она шагнула назад. Он тоже отступил. На мгновение оба оказались неподвижны, будто не знали, кому первому пройти.
— Извините, — сказал он.
— За что? Проходите.
Но взгляд её задержался на нём чуть дольше обычного. На секунду. Может быть, на две.
А может, Дмитрий сам всё придумал.
В субботу, когда пошла уже третья неделя их странной совместной жизни, Анастасии пришлось рассказать о бывшем муже. Не потому, что она решила довериться. Не потому, что выбрала момент. Просто Полина за ужином подняла голову от тарелки и спросила:
— Мам, а папа к нам приедет?
Ложка в руке Анастасии застыла на полпути. Надежда Павловна, проявив деликатность, опустила глаза к своей тарелке. Дмитрий сделал вид, что рассматривает что-то за окном.
— Папа сейчас далеко работает, Полинка. Ты ведь знаешь.
— Знаю. Но он может на выходные приехать? К Алёне из садика папа приезжает по выходным.
— Давай потом об этом поговорим, хорошо?
Полина спокойно кивнула и снова принялась выводить что-то фломастером на салфетке. Дети удивительно легко соглашаются на отсрочку. Для них слово «потом» ещё похоже на обещание, а не на мягкий отказ.
Позже, когда Полина уснула наверху, а Надежда Павловна включила телевизор у себя в комнате так громко, что через две стены были слышны интонации ведущего, Анастасия вышла на крыльцо.
Дмитрий сидел на нижней ступеньке. Ночь уже сгустилась. Небо висело низко, тёмное, плотное, а редкие звёзды в нём напоминали маленькие проколы в чёрной ткани, за которой кто-то спрятал свет.
Анастасия опустилась рядом. Не вплотную — между ними оставалось расстояние примерно в вытянутую руку.
— Его зовут Андрей, — сказала она без всяких предисловий. — Он не плохой человек. Правда. Просто не справился. Так ведь бывает: маленький ребёнок, кредиты, работа, постоянная усталость. Однажды он пришёл домой, сел на кухне и сказал: «Настя, я больше не могу». А потом ушёл.
— Куда?
— В Днепр. К брату. Там на стройке устроился. Иногда деньги присылает. Не каждый месяц, но бывает.
— А Полина?
— Полина думает, что папа работает далеко. В общем-то, это правда. Только не вся правда.
Она подтянула колени, обняла их руками и посмотрела в темноту сада. Воздух был свежим, пах скошенной травой, влажной землёй и речной прохладой.
— Знаете, что обиднее всего? Он ведь не ушёл к другой женщине. Не предал меня в привычном смысле. Просто… закончился. Сломался от усталости. И я даже не могу по-настоящему его ненавидеть за это, потому что сама иногда просыпаюсь утром и ловлю себя на мысли: если бы можно было, я бы тоже ушла. Куда угодно. Хоть на один день. Чтобы побыть одной. Без бесконечного «мам, я голодная», «мам, где мои карандаши», «мам, мне страшный сон приснился».
— Но вы остались.
— Да. Осталась.
Она произнесла это без вызова, без гордой позы, без желания, чтобы её пожалели. Просто констатировала факт. Дождь идёт. Трава мокнет. Она не уходит.
Дмитрий повернул голову. В темноте он различал только линию её профиля, светлое пятно ладони на колене и влажный блеск глаз.
— Третье условие, — тихо сказал он.
— Какое ещё третье?
— То самое, которое вы озвучили по телефону. Не влюбляться.
Анастасия медленно повернулась к нему. Выражения её лица он не видел, но услышал, как она выдохнула.
— Дмитрий, это была шутка.
— Я понимаю.
Между ними легла пауза.
— Понимаю, — повторил он уже тише и отвёл взгляд к огороду, где в ночи ровными рядами темнели помидорные кусты, подвязанные к колышкам, терпеливо ожидающие утра.
Июль незаметно перевалил за середину. Жара не отпускала ни днём, ни вечером. Полина загорела ровно, до мягкого золотистого оттенка, и научилась барахтаться в речке, держась за надувной круг, который Дмитрий купил в маленьком поселковом магазине. Надежда Павловна стала передвигаться увереннее. Колено ещё давало о себе знать, но прежней заметной хромоты уже не было, будто не лекарства, а живые голоса в доме действовали на неё сильнее любой мази.
А Анастасия словно наполняла собой всё пространство. Её голос слышался то с кухни, то из сада, то с веранды. Она варила крыжовниковое варенье и негромко пела — чуть фальшивя, но с таким спокойствием, что это не раздражало, а делало дом уютнее. Она спорила с Надеждой Павловной о том, сколько соли нужно класть в огурцы, и каждый раз терпела поражение, потому что у Надежды Павловны был непобедимый довод:
— Я, деточка, сорок лет так закатываю.
Анастасия не обижалась. Смеялась. И Надежда Павловна, глядя на неё, тоже начинала улыбаться.
Дмитрий наблюдал за этим будто со стороны. Он по-прежнему ночевал в гостиной на диване. Каждое утро аккуратно складывал постельное бельё, заправлял подушки, убирал плед. Каждый вечер снова всё раскладывал. Эта повторяющаяся мелочь удерживала его в прежних рамках. Пока диван складывается утром и раскладывается ночью, всё происходящее остаётся договорённостью. Временной мерой. Придуманной ситуацией, у которой есть начало и должен быть конец.
Но однажды Полина принесла рисунок.
На листе были изображены четыре фигурки за столом: две большие, одна поменьше и одна совсем маленькая. Над ними неровными печатными буквами стояло короткое слово: «МЫ».
Анастасия увидела этот лист вечером. Она стояла на кухне, держа его обеими руками, и молчала. Дмитрий зашёл набрать воды и остановился в дверях.
— Полина нарисовала, — сказала она, не оборачиваясь.
Голос звучал спокойно, но пальцы, сжимавшие бумагу, едва заметно дрожали.
— Вижу.
— Она написала «мы». Четверо. Понимаете? Мы.
Он понимал. И это понимание оказалось тяжёлым, как полное ведро из колодца, которое он каждое утро тащил к грядкам.
— Насть…
— Я знаю, что это не по-настоящему, — она наконец повернулась. Слёз в её глазах не было. Там было другое — усталость человека, который слишком долго держит себя настороже. — Я всё понимаю. Но Полина не понимает. И когда лето закончится, она спросит: «Мам, почему мы больше не едем к бабе Наде?» А я что должна буду ответить?
Дмитрий промолчал. Ответа у него не было.
Почти развязка случилась внезапно. Анастасии позвонила подруга из города и сообщила: нашлась квартира. Небольшая, недорогая, въехать можно уже в августе. Вопрос с жильём, ради которого всё и началось, вроде бы решался. Формальная причина оставаться у Надежды Павловны исчезала сама собой.
Анастасия сказала об этом за обедом — между кашей и компотом, будничным тоном, каким обычно сообщают, что завтра обещали дождь.
— Нашлась квартира. Мы с Полиной, наверное, скоро переедем.
Надежда Павловна перестала жевать.
Полина оторвалась от альбома.
Дмитрий осторожно поставил стакан на скатерть. Стекло запотело от холодного компота, и на ткани тут же расплылось влажное кольцо.
— Когда? — спросила мать.
— Скорее всего, в начале августа. Точно пока не знаю.
— Но лето же ещё не закончилось, — тихо сказала Надежда Павловна.
Фраза была простой, почти детской. Но в ней прозвучало столько невысказанного, что у Дмитрия внезапно сжалось горло.
— Мы ещё побудем, Надежда Павловна. Не переживайте.
Однако мать уже смотрела не на Анастасию. Она смотрела на сына. Тем самым взглядом, который Дмитрий помнил с детства. Когда отец уехал, Надежда Павловна не плакала при нём. Она просто смотрела — долго, молча, и в этом взгляде помещались и боль, и понимание, и вопрос, который она задаст позже, когда сможет.
Полина снова склонилась над рисунком. Через несколько минут рядом с четырьмя человечками появилось пятое существо — рыжий кот с нелепо огромным хвостом.
Разговор с матерью состоялся в тот же вечер.
Полина уже спала. Анастасия ушла к себе наверх. Дмитрий сидел на веранде и перебирал в жестяной банке старые болты. Занятие было совершенно бессмысленное, но рукам требовалось хоть что-то делать.
Надежда Павловна вышла из комнаты. Без палки. Без привычной опоры. Просто появилась на веранде так, будто никакого больного колена у неё никогда не было. Села в плетёное кресло напротив, сложила ладони на коленях и некоторое время молчала.
— Дима.
— Мам.
— Она тебе не жена.
Болт выскользнул у него из пальцев, звякнул о дощатый пол и покатился к перилам. Дмитрий даже не наклонился за ним.
— Мам…
— Не начинай. Я не вчера на свет появилась. Вы держитесь друг от друга на расстоянии даже тогда, когда думаете, что я не вижу. Она спит наверху, ты — на диване. И когда она зовёт тебя «Дим», голос у неё хороший, мягкий, тёплый. Но это не голос женщины, которая любит своего мужа. Он другой.
— Мам, выслушай меня…
— Нет, теперь ты меня выслушай. Я молчала, потому что мне было хорошо. Эта девочка, Полина, — настоящее чудо. И Анастасия хорошая. И ты рядом с ними изменился. Не стал лучше или хуже — стал живым. Ты понимаешь? Живым. Раньше приезжал сюда и сидел на этой веранде, как предмет мебели, а теперь чинишь забор, поливаешь помидоры и даже смеёшься.
