Марина уставилась на экран мобильного так, словно в ладони у неё лежал не телефон, а что-то опасное — граната с выдернутой чекой или ядовитая змея. Аппарат мелко дрожал, вибрация неприятно отдавалась в пальцы. На дисплее высветилось: «Валентина Сергеевна».
Марина крепко сжала челюсти. Последние несколько дней она почти не спала: то срочные дела по работе, то бессонные ночи, то мысли, которые ходили по кругу и не давали даже нормально вдохнуть. В глазах резало, будто туда насыпали песка, спина ломила после долгого сидения в неудобном кресле, а в голове стучало только одно: «Только бы не сейчас. Господи, только не сейчас».
И всё-таки она ответила. Потому что не взять трубку означало бы уже не просто избежать разговора, а объявить войну. А войн в её жизни и без того хватало: с начальством, с жильём, с усталостью, с самой собой.
— У тебя совесть вообще осталась? Или там уже пустое место? — голос свекрови ударил по ушам резко, как ночная сирена. — Свалила на меня ребёнка и живёшь себе припеваючи! Ни стыда, ни жалости!
Марина закрыла глаза. В комнате стало так тихо, что особенно отчётливо зазвучали часы на полке. Их тиканье будто нарочно напоминало: минуты уходят, а ты всё равно не справляешься.
— Валентина Сергеевна, — произнесла она спокойно, даже слишком спокойно, — моей дочери, а вашей внучке, уже восемнадцать лет. Она давно не малышка. Она совершеннолетняя.
— Да какая она совершеннолетняя, что ты выдумываешь! — свекровь будто пропустила её слова мимо ушей. — Сама ещё девчонка, да ещё с грудным ребёнком! Ты её просто выставила, как ненужный хлам!
— Я никого не выставляла, — Марина впервые позволила голосу стать твёрже. — Я дала ей неделю, чтобы она нашла, где жить. Пора Алине самой отвечать за то, что она делает.
На другом конце провода раздалось возмущённое сипение. Марина почти видела эту сцену: Валентина Сергеевна хватается за грудь не потому, что ей действительно плохо, а потому что этот жест всегда казался ей самым весомым доказательством собственной правоты.
— Как у тебя вообще сердце не дрогнуло? — прошипела она. — Ты мать или кто?
— Именно мать, — выдохнула Марина, и в этом коротком выдохе было столько горечи, что хватило бы на целый сезон семейных скандалов. — В девятнадцать я осталась одна с маленькой дочкой. Без мужа, без денег, без чьего-либо плеча рядом. И никто из вас не приезжал по выходным посидеть с ребёнком. Все охали, сочувствовали, говорили правильные слова. А как доходило до дела — «я устала», «мне на работу», «ну ты же понимаешь».
Она не повышала голос. И, возможно, именно от этого сказанное звучало ещё больнее.
— Ах вот как! Теперь я ещё и виновата? — Валентина Сергеевна задрожала от обиды. — Я тебе сколько помогала! Сколько для тебя сделала!
— Чем именно? — Марина не выдержала. — Телефонными разговорами? Фразами: «Мариночка, я бы с радостью, но сил нет»? Это вы называете помощью?
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Не смей говорить со мной таким тоном! — теперь в голосе свекрови было уже меньше злости, больше оскорблённого самолюбия. — Ты девочке всю судьбу поломала!
— Я пыталась её удержать, — тихо ответила Марина. — Только она не хотела меня слышать.
Она осторожно нажала на кнопку завершения вызова. Не бросила телефон на стол, не швырнула его в сторону, а аккуратно положила перед собой, словно боялась, что тот рассыплется от лишнего движения. Потом ещё какое-то время сидела неподвижно, глядя в одну точку. Наконец поднялась, дошла до кухни, налила воды и выпила стакан одним глотком, будто проглотила лекарство. Только легче от этого не стало.
Слухи уже расползлись. Марина это чувствовала. Накануне в магазине соседка посмотрела на неё так, словно перед ней стоял не человек, а что-то неприятное и зловонное, от чего лучше отойти подальше.
— Как можно было? Родного внука выгнать! Такой крошечный ещё… — шептались за её спиной.
И этот шёпот почему-то бил сильнее любого открытого обвинения.
Но хуже всего было не чужое осуждение. Самым страшным становилось то, что временами Марина начинала сомневаться сама: «А если я правда поступила неправильно? Может, нужно было ещё потерпеть? Ещё немного поддержать? Ещё раз всё взять на себя?»
Только это «ещё немного» могло растянуться на долгие годы. И она прекрасно это понимала.
Когда-то, много лет назад, Марина сама была почти такой же юной, как теперь Алина. Тогда ей казалось, что жизнь одновременно и проще, и безжалостнее — смотря с какой стороны смотреть. В восемнадцать она похоронила мать. Всё случилось тихо, почти буднично: утром мама ушла на работу, вечером домой уже не вернулась. Сердечный приступ. Через год Марина потеряла мужа. Несчастный случай. И вдруг она осталась одна — с младенцем на руках и с ощущением, будто земля под ногами исчезла, а падение никак не заканчивается.
Валентина Сергеевна тогда звонила часто.
— Держись, Мариночка. Я рядом. Если что-то понадобится — звони, — говорила она мягко, с таким участием, что Марина хваталась за эти слова, как утопающий за круг.
Но стоило словам превратиться в просьбу о настоящей помощи, этот спасательный круг сразу делался тонким, почти прозрачным, и каждый раз всё упиралось в одно и то же оправдание.
