если годами тянешь две работы, лишь бы у ребёнка был дом и завтрашний кусок хлеба? Если возвращаешься поздно вечером, едва держась на ногах, и последних сил хватает только на кастрюлю супа да на то, чтобы не разрыдаться прямо у плиты?
Когда Алина призналась, что ждёт ребёнка, у Марины будто внутри оборвалась тонкая нить. Что-то тяжёлое сорвалось вниз и ухнуло в бездонную темноту, а глухой отзвук ещё долго бился где-то под рёбрами.
Она не сорвалась на крик, хотя крик уже стоял в горле. Хотелось схватить дочь за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть ей в глаза и спросить: «Ты хоть понимаешь, что натворила?» Но Марина лишь медленно втянула воздух, опустилась на старый стул, который жалобно скрипнул, и произнесла ровнее, чем чувствовала:
— И как вы собираетесь поступать?
— Ну… рожать, конечно. А что ещё? — Алина ответила с такой будничной лёгкостью, словно говорила не о ребёнке, а о новой кофточке.
— А жить вы на что будете? Максим в жизни толком не работал. Да и тебе скоро будет не до заработков.
— Он работает! — тут же нахмурилась Алина. — На склад устроился. Уже второй месяц пошёл. У нас всё нормально, всё серьёзно.
Марина смотрела на неё и ясно видела: дочь прячется в выдуманном красивом мире, где всё обязательно сложится само собой. Только Марина знала цену таким иллюзиям. Они трескаются в тот самый момент, когда начинаются бессонные ночи, детский плач, мокрые пелёнки, пустой холодильник и подсчёт последних гривен до зарплаты.
— Алин… — она постаралась говорить мягко. — У вас нет ни специальности, ни опыта, ни устойчивой работы. Вы оба ещё сами дети. Ты хоть раз держала младенца на руках? Максим держал? Ребёнок — это не игрушка и не красивая картинка. Это время, деньги, силы. А у вас сейчас нет почти ничего из этого.
Алина надулась, как маленькая обиженная девочка, хотя сама уже стояла у порога материнства.
— Ну ты же как-то одна справилась, — пробормотала она.
«И ты, скорее всего, тоже останешься одна», — почти сорвалось у Марины. Но она заставила себя промолчать. Сейчас эти слова прозвучали бы не предупреждением, а приговором.
— Справилась, — тихо сказала Марина. — Только знаешь, почему мне было так тяжело? Потому что никто не застрахован от беды. Вчера у меня был муж, который любил нас и на которого можно было опереться. А потом его не стало. Вот так бывает, Алина. Жизнь не спрашивает, готова ты или нет. В тридцать лет одной поднимать ребёнка было бы намного легче, чем в двадцать.
Дочь притихла. В её глазах упрямство на мгновение уступило место растерянности. Будто она впервые допустила мысль, что мать не пытается испортить ей счастье, а действительно хочет уберечь.
— И что мне теперь делать? — спросила Алина уже тише, почти испуганно.
— Я дам тебе деньги. Сходи к врачу. Если хочешь, я пойду вместе с тобой. А дальше — учись. Получи диплом. Если к тому времени вы с Максимом всё ещё будете вместе, никто не мешает вам строить семью. Если нет — значит, будет другой человек, другая жизнь. У тебя ещё всё впереди. Мы справимся, слышишь? Вместе.
Алина молча кивнула и взяла деньги. И на какую-то короткую секунду Марине показалось, что дочь всё-таки услышала её. Может, испугалась. Может, наконец выбралась из своих розовых фантазий.
Но к четвёртому месяцу живот Алины уже невозможно было спрятать. И та хрупкая надежда, за которую Марина держалась, рассыпалась в пыль.
— Ты что сделала?! — Марина схватилась за голову, будто пыталась удержать мысли, которые в панике разлетались в разные стороны. — Мы же договорились!
— Это моя жизнь, и решать мне! — резко бросила Алина. В её голосе снова появилась та упрямая уверенность, от которой у Марины холодело внутри.
— Пока тебе семнадцать, за тебя отвечаю и я тоже!
— Когда рожу, мне уже будет восемнадцать. Так что это тебя не касается, — отрезала дочь.
И Марина вдруг с пугающей ясностью поняла: формально, может, и не касается. Но последствия всё равно упадут на неё. Потому что кто-то должен будет просыпаться среди ночи, греть смесь, стирать, успокаивать плачущего младенца, бегать по врачам. И этим «кто-то» почти наверняка окажется она.
Разговаривать с Алиной об этом было всё равно что ступать в капкан. Любое слово — и железные зубья захлопнутся с хрустом.
К тому времени Максим уже успел уйти со склада.
— Там слишком тяжело. Сплошная пахота. Не моё, — заявил он таким тоном, будто отказался от невкусного обеда, а не от возможности кормить собственного будущего ребёнка.
Родители Максима тоже не проявили ни сочувствия, ни желания участвовать.
— Это ваши дела. Сами разбирайтесь со своей девочкой. Он парень, а ей надо было думать головой, — холодно отчеканила будущая сватья, словно ставила печать на бумаге.
И, как ни горько было это признавать, в одном она оказалась права: проблема действительно стала их. Только слово «их» быстро потеряло ясные границы.
Беременность Алины развивалась, живот рос, а плана не появлялось. Максим замуж её не звал, к себе не забирал, да и Марина не была готова селить молодых у себя. К тому же сам «зять» явно не горел желанием переезжать и брать на себя настоящую ответственность.
На выписку он всё-таки пришёл. Постоял рядом, изобразил счастливого отца на нескольких фотографиях, потом пару раз заглянул в гости — и почти исчез. Марина наблюдала за этими редкими визитами и чувствовала, как внутри всё болезненно сжимается: пока Максим играл роль родителя лишь на словах, ей уже приходилось метаться между бутылочками, пелёнками и детским плачем.
