Алексей приехал за матерью под самый конец мая, когда черёмуха уже осыпалась, а на грядках только-только показалась первая робкая зелень.
Он остановил машину возле ворот, выключил мотор и ещё какое-то время не выходил. Просто сидел и смотрел на дом. Старый, добротный, сложенный отцом ещё в семьдесят втором году. Крыльцо заметно покосилось, краска на резных наличниках давно пошла хлопьями, зато стены держались крепко. Если присматривать за ними как следует, такой дом мог простоять ещё полвека.
Мать появилась на крыльце, вытирая ладони о передник. Заметив автомобиль, она прищурилась, а потом вдруг засуетилась, поспешила вниз по ступенькам.
— Алёшенька! Почему же ты не сказал, что приедешь? Я бы пирожков напекла!
— Мам, не надо. Я ненадолго.
Она обняла его. Маленькая, хрупкая, сухая, она едва доставала макушкой до его плеча. От неё тянуло молоком, печным дымком и какими-то сушёными травами. Тем самым запахом детства, от которого у Алексея каждый раз болезненно сжималось внутри.
— Дорога как? Есть хочешь? Я сейчас картошечки нажарю. С луком. С грибочками. Ты ведь любишь.
— Мам, подожди. Мне поговорить с тобой надо.
Они устроились на скамейке под старой яблоней. Листва на ней только раскрылась — нежная, светлая, почти прозрачная. Солнце проходило сквозь ветки и ложилось на землю тонким кружевом.
— Мам, я приехал тебя забрать.
— Забрать? Это куда ещё?
— К нам. В город. Совсем.
Она сразу притихла. Повернула голову в сторону огорода и долго смотрела на грядки: на уже вскопанную землю, на молодую картошку, на рядочки лука, на укроп, который только поднялся.
— Алексей, — произнесла она негромко. — Я тут родилась. Тут вся моя жизнь прошла. Куда мне теперь ехать?
— Мам, тебе семьдесят два года. Ты живёшь одна. Печь топить тяжело — спина у тебя болит. За водой ходить всё труднее — ноги подводят. Прошлой зимой дрова закончились, и ты чуть не замёрзла. Я себе никогда не прощу, если с тобой что-нибудь случится. Поехали. У нас квартира трёхкомнатная, места всем хватит. Внучку будешь каждый день видеть. Тепло, горячая вода, туалет в квартире. Ну зачем тебе здесь одной маяться?
— Я не одна, — ответила она. — Тут соседи. Тут отец твой похоронен. Тут всё моё.
— Мам…
— Ты пойми меня, Алёшенька. Ты будто цветок хочешь из земли вытащить и в другое место пересадить. А цветок не всегда на новом месте принимается. Иногда начинает вянуть.
— Привыкнешь, — твёрдо сказал он. — Просто время нужно. Пройдёт полгода, и сама удивляться будешь, почему раньше не согласилась.
Она больше ничего не сказала. Только тяжело вздохнула, поднялась со скамейки и ушла в дом — собираться.
Алексей смотрел ей вслед и понимал: она не хочет уезжать. Понимал, но всё равно забирал. Потому что был уверен — так правильно. Так по-человечески. Сын должен взять к себе пожилую мать. Разве может быть иначе?
Тогда он ещё не знал, что любовь не всегда означает увезти человека с собой. Иногда настоящая любовь — это позволить ему остаться там, где держится его душа.
Квартира у Алексея действительно была хорошая: светлая, большая, на восьмом этаже. Из окон виднелся город — крыши домов, улицы, дальний парк. Ремонт сделали три года назад: ровные натяжные потолки, ламинат, современная встроенная кухня. Всё как у людей, всё удобно, чисто и по-новому.
Матери отвели отдельную комнату — ту самую, где раньше останавливались гости. Поставили кровать с ортопедическим матрасом, освободили шкаф под её вещи, повесили на стену телевизор. Даже герань в горшке купили специально и поставили на подоконник.
— Ну как тебе? — спросил Алексей, когда они вошли.
— Хорошо, — ответила мать. — Красиво.
Но глаза её говорили совсем другое. Она переводила взгляд с ламината на пластиковые окна, с белой кожаной двери на новую мебель — и нигде не находила ничего родного. Всё вокруг было чужим, аккуратным, гладким, но не её.
Первые дни она старалась держаться. Передвигалась по квартире осторожно, будто пришла в гости и боялась задержаться лишнюю минуту. Ей казалось, что любое неловкое движение может что-нибудь задеть или испачкать.
