Алла Павловна оскорблённо вытянула губы и прижала ладонь к груди, будто её только что публично унизили.
— И вообще, Виктор, что это за тон с матерью? — с дрожью в голосе произнесла она. — Уже и кусок сладкого пожалел? Я тебя растила, ночами над тобой сидела, себе во всём отказывала, а теперь ты мне из-за какого-то торта выговор устраиваешь? Нехорошо это, сын. Очень нехорошо.
После этих слов она с подчёркнутым достоинством отвернулась к окну, давая всем понять: беседа завершена, виноватой она себя не считает и извиняться ни перед кем не собирается.
Наталья молча смотрела на мужа. Она ждала его реакции. Не впервые за десять лет их семейной жизни случалось нечто подобное, хотя до такой наглости раньше всё же не доходило. Алла Павловна обладала редким даром переворачивать любую ситуацию так, что виноватыми оказывались все вокруг, только не она. Она могла без спроса перерыть Натальин шкаф и выбросить вещи, которые сочла «ненужными». Могла явиться в воскресенье в семь утра, даже не предупредив звонком. Могла часами разносить в пух и прах ремонт, на который они с Виктором потратили полгода сил, нервов и денег.
И каждый раз Виктор пытался всё уладить. «Наташ, ну это же мама». «Наташ, она уже в возрасте». «Давай не будем раздувать, себе дороже». Он сглаживал, просил потерпеть, переводил разговор, делал вид, будто ничего страшного не произошло.
Но в этот вечер, накануне Нового года, когда за стеклом тихо кружил мягкий снег, а в духовке уже должна была румяниться праздничная утка, Наталья вдруг ясно поняла: всё. Её терпение не просто дало трещину — оно рассыпалось на мелкие осколки, как тот злосчастный торт, который она так и не успела даже попробовать.
— Значит, так, — произнесла она неожиданно ровным, почти ледяным голосом. — Виктор, разбирай покупки. Алла Павловна, допивайте чай. А я пойду полежу. У меня разболелась голова.
— Это ещё что значит — полежу? — сразу оживилась свекровь. — А стол кто будет накрывать? А утка? Уже шесть часов! Скоро же… ну, гости не гости, мы втроём, конечно, но праздник-то никто не отменял! Новый год на пороге!
— Вот и займитесь столом, — Наталья повернулась к выходу. — Вы уже подкрепились, силы у вас, судя по всему, есть. А я, как вы сами только что дали понять, толстая и ленивая. Мне, наверное, даже полезно немного поголодать.
Она вышла из кухни и плотно прикрыла за собой дверь. В спальне Наталья, не раздеваясь, опустилась на кровать прямо в нарядном платье, которое приготовила для праздничного вечера, и уткнулась лицом в подушку. Слёз не было. Плакать ей не хотелось. Хотелось завыть — от обиды, от унижения, от того бессилия, которое накатывает, когда тебя будто стирают из собственной жизни.
И дело было вовсе не в торте. Не в креме, не в вишне, не в испорченном десерте. Больнее всего было то, с какой лёгкостью Алла Павловна обесценила её чувства, старания Виктора, саму идею подарка. Будто Наталья — не человек, не жена, не хозяйка этого дома, а какая-то удобная функция при её ненаглядном сыне.
Из кухни доносилось приглушённое ворчание. Алла Павловна что-то выговаривала Виктору: её голос то срывался на визг, то становился почти шёпотом, полным театральной трагичности. Виктор отвечал редко, коротко, глухо. Потом зазвенели тарелки и столовые приборы. Видимо, муж всё-таки взялся за праздничный стол.
Наталья лежала на спине и смотрела в потолок. В комнате было темновато, только с окна пробегали разноцветные блики гирлянды. В памяти всплыло утро: Виктор, пряча улыбку и отводя глаза, говорил ей почти заговорщицким тоном: «Наташ, в холодильнике коробка стоит… Только пока не открывай, ладно? Это сюрприз. Но тебе точно понравится, обещаю. Там твоя любимая вишня».
Она тогда обрадовалась не самому торту. Радость была в другом — в его внимании. В том, что он запомнил её любимый вкус. Что заранее подумал, нашёл, заказал, привёз. Захотел сделать ей приятно.
А теперь весь этот сюрприз благополучно оказался в желудке у Аллы Павловны, которая сидела на кухне и искренне считала себя пострадавшей стороной.
Прошёл примерно час. Дверь спальни тихо скрипнула.
— Наташ, ты спишь? — негромко спросил Виктор.
Он вошёл, осторожно присел на край кровати и провёл ладонью по её плечу. В полумраке лицо у него было измученным и виноватым.
— Нет, — ответила она, не оборачиваясь.
— Наташ, прости, пожалуйста. Я правда не понимаю, что на неё нашло. Она… ты же знаешь маму. Иногда ведёт себя как ребёнок. Не подумала, не остановилась вовремя.
Наталья медленно повернула голову.
— Виктор, ребёнок — это когда человеку пять лет. А когда ему шестьдесят пять, это уже не детская непосредственность, а эгоизм и полная распущенность. Она прекрасно видела, что это подарок. Там лежала открытка. Она просто решила показать, кто в этом доме главный. Кто может взять всё, что захочет, и не получить за это никаких последствий.
— Я ей сказал, — устало выдохнул он. — Правда сказал. Высказал всё, что думал. Она теперь обиженная сидит в гостиной, телевизор смотрит. Говорит, что мы её не любим. Наташ, ну праздник же… Давай не будем окончательно всё портить. Выйди к столу, пожалуйста. Я утку поставил в духовку, картошку почистил, салаты нарезал. Ради меня.
Наталья посмотрела на мужа внимательнее. В его глазах была просьба, почти мольба. Он снова оказался между двух огней, как это бывало много раз. И ей стало его жаль. Только жалость эта не отменяла горечи.
— Хорошо, — сказала она наконец и приподнялась на кровати. — Я выйду. Но только при одном условии.
— При каком? — Виктор тут же оживился. — Скажи, я всё сделаю. Хочешь, я сейчас объеду магазины и куплю любой торт, какой найдётся?
— Нет, торт мне больше не нужен, — спокойно ответила Наталья. — Я хочу, чтобы сегодняшний вечер прошёл по моим правилам. И чтобы ты был на моей стороне.
— Обещаю, — быстро кивнул Виктор.
Наталья поднялась с кровати.
