В четверг я пришла домой с работы почти на два часа раньше обычного. После бесконечного дня перед монитором виски словно стягивало обручем, и Владимир Михайлович, увидев моё лицо, махнул рукой: мол, иди уже, завтра доделаешь. Я поднялась на свой четвёртый этаж, на автомате вынула из сумки ключи, открыла дверь — и застыла, едва переступив порог.
Из квартиры пахло жаром, луком и картошкой на сковородке. Запах был домашний, плотный, тёплый. Только вот дома у меня никого быть не должно было. Я жила одна.
Сделала шаг в прихожую и сразу увидела: на моей вешалке болтается чужая куртка в клетку, с капюшоном. Под ней — огромные, заляпанные грязью ботинки, размера сорок четвёртого, если не больше. А из кухни доносилось глухое бормотание телевизора. Именно так он хрипел и дребезжал, когда плохо ловил новостной канал. Утром, уходя, я его выключила. Более того, даже вилку из розетки вынула — привычка у меня такая.
Я прошла на кухню.
У плиты стоял незнакомый мужчина лет сорока пяти. На плече у него висело моё кухонное полотенце, а на нём самом были спортивные штаны с вытянутыми коленями. Он спокойно помешивал что-то на моей антипригарной сковороде. На столе валялся батон с откушенным краем, рядом стояла открытая банка кабачковой икры.
Дверца моего холодильника была распахнута настежь. На верхней полке я заметила пакет молока, которого точно не покупала, и половину буханки чёрного хлеба, завернутую в целлофан. Телевизор работал. Вилка, разумеется, была вставлена в розетку.
— Вы к кому? — поинтересовался он так спокойно, будто это я забрела не в свою квартиру, а к нему в гости.
— Вообще-то здесь живу я, — ответила я и почувствовала, как лицо наливается жаром. — А вы кто такой?
— А-а, значит, вы Елена? — мужчина чуть отступил, освобождая проход. — Я Андрей. Юлия разве не сказала? Она говорила, что всё уладила.
В первую секунду я даже не поняла, о чём он. Как он вообще оказался внутри? Замок целый, дверь я открыла своим ключом, следов взлома нет. И тут до меня дошло: запасной ключ.
Полгода назад я слегла с гриппом. Температура под сорок, сил не было даже до аптеки доползти. Я попросила Юлию купить лекарства и продукты, а чтобы ей не ждать под дверью, отдала второй комплект ключей. Потом закрутилась, выздоровела, вышла на работу — и как-то забыла забрать. А она, выходит, не забыла.
Так я и узнала, что в моей квартире теперь появился постоялец.
Юлия работала со мной в отделе кадров уже четвёртый год. Наши столы стояли почти напротив друг друга. Мы пили чай из одного электрочайника, делили на двоих коробку конфет, если кто-нибудь приносил её после зарплаты, обсуждали начальство и рабочие мелочи. Я считала её почти приятельницей. Ну, насколько вообще можно дружить с женщиной, которая младше тебя на двадцать лет, постоянно просит совета о мужчинах, внимательно кивает, а потом поступает строго наоборот.
Двухкомнатная квартира осталась мне после развода. Бывший муж, когда ушёл к другой, оставил её мне и сыну. Без скандалов, без судов, без делёжки — просто оставил, и за это я до сих пор была ему благодарна. Сын давно вырос, женился и перебрался к жене в область. У её родителей там дом — большой, деревянный, просторный.
Его комната после отъезда опустела. Раз в неделю я всё равно туда заходила: вытирала пыль, расправляла шторы, смотрела, не подтекает ли батарея. Внутри почти ничего не изменилось. Кушетка под покрывалом в ромбик, полка с дисками для приставки, на стене — плакат какой-то рок-группы. Я его не снимала. Сама не знала почему. Наверное, на случай, если сын вдруг захочет вернуться хотя бы на несколько дней.
Сдавать комнату я не собиралась. Чужих людей в доме мне не хотелось. На зарплату менеджера отдела кадров я жила скромно, но обходилась. Да и привыкла откладывать понемногу на всякий случай. Комната стояла пустая — но она была моя. Моё пространство, мой запас тишины.
Юлия знала об этой комнате. Я сама как-то проговорилась, когда мы обсуждали цены на аренду. Она тогда подыскивала жильё какому-то дальнему родственнику и возмущалась, что всё стало неподъёмно дорого. Я сказала, что у меня одна комната пустует, но сдавать её я принципиально не хочу. Юлия покивала, разговор перешёл на другое, и я решила, что тема закрыта.
Как выяснилось, закрытой она была только для меня.
Андрей оказался старшим братом Юлии. Приехал он откуда-то из-под Полтавы, из небольшого райцентра, который и на картах не всегда сразу найдёшь. Там он работал на пилораме, пока её не закрыли. После этого перебивался случайными заработками: кому забор починить, кому дров нарубить, кому сарай подлатать.
Жил в родительском доме. Сестра убедила его переехать поближе к областному центру: мол, здесь и работа найдётся, и люди с руками нужны. Купила ему билет на автобус, встретила на вокзале и привезла сразу ко мне.
Только меня в эту схему почему-то включить забыли.
— Елен, ну ты же сама говорила, что комната пустует, — сказала Юлия на следующий день, когда я подошла к её столу и старалась говорить как можно тише, чтобы нас не слышал весь отдел. — А Андрею жить негде. Он осмотрится, работу найдёт, потом снимет что-нибудь. Ты ведь всё равно никого не пускаешь. Чего месту зря пропадать?
— Юль, с какой радости ты распоряжаешься моей квартирой? — я пыталась держаться спокойно, но внутри меня буквально трясло. — Ты хотя бы спросила бы сначала?
— Так я сейчас и спрашиваю, — она пожала плечами и аккуратно подровняла стопку личных дел на краю стола. — Ты же не против, правда? Он человек тихий, спокойный. Мешать тебе не станет.
— Он уже мешает, — сказала я. — Потому что находится в моей квартире без моего согласия.
Юлия посмотрела на меня с таким неподдельным удивлением, что мне стало ещё хуже. Светлые брови поднялись домиком, губы приоткрылись. Она не притворялась. Она действительно не видела в случившемся ничего страшного.
— Ты что, жадничаешь? — спросила она.
Я не ответила. Просто развернулась и ушла к своему столу.
До конца дня я перекладывала бумаги, вносила данные в компьютер, отвечала на звонки, ставила подписи, но всё это делала почти механически. В голове крутилось одно и то же: он сейчас сидит на моей кухне, пользуется моим чайником, включает мой телевизор, открывает мой холодильник. К вечеру я чувствовала себя так, будто из меня выжали последние силы.
Домой я ехала в автобусе, прислонившись лбом к холодному стеклу. Мартовский снег вдоль дорог уже почернел, по тротуарам тянулись грязные ручьи, женщины в лёгких пальто осторожно обходили лужи. Я смотрела на всё это и пыталась себя уговорить: может, пусть поживёт пару недель? Может, ничего ужасного не случится? Может, я и правда стала слишком жёсткой и вцепилась в свой привычный уклад так крепко, что уже не могу спокойно помочь человеку?
