На такие вопросы я отвечала коротко, почти служебным тоном, и Юлия быстро отступала. В нашем отделе будто натянули тонкую проволоку: все делали вид, что ничего не замечают, но напряжение чувствовалось в каждом разговоре.
Как-то раз Владимир Михайлович, наш кадровик, уже немолодой мужчина, которому давно перевалило за шестьдесят, остановил меня у стеллажа с папками. Мы с ним всегда работали спокойно, без конфликтов, почти по-домашнему, и он сразу уловил, что со мной что-то не так.
— Елена, у тебя правда всё нормально? — спросил он негромко. — Вид у тебя измученный.
— Всё в порядке, Владимир Михайлович, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Просто сплю плохо.
А спала я плохо из-за Андрея. Он укладывался далеко за полночь, до часу смотрел телевизор. Звук вроде бы делал тише, но синий свет всё равно пробивался из-под двери, мерцал полоской на полу и раздражал так, что я лежала с закрытыми глазами и не могла уснуть.
Поднималась я в шесть утра. И каждое утро, проходя мимо той комнаты, слышала за дверью его тяжёлый храп. Он спал. В моей квартире. На диванчике моего сына. Под тем самым покрывалом в ромбик, которое я когда-то покупала совсем для другого человека.
В конце месяца принесли квитанцию за свет. Я посмотрела на сумму и сначала не поверила: вышло почти в два с половиной раза больше, чем обычно. С этой бумажкой я просидела на кухне, и слёзы опять сами потекли по лицу — почти так же, как тогда, с банкой огурцов. Потом я заставила себя успокоиться.
Когда Андрей ушёл в магазин за хлебом — иногда он всё-таки покупал батон, и это, похоже, считал своим вкладом в общее хозяйство, — я достала ручку и тетрадный лист. Села за стол и аккуратно, столбиком, как на работе, расписала расходы: еда, электричество, вода, интернет, коммуналка. Потом разделила сумму пополам и внизу вывела: «Долг за три недели — 3 140 грн».
Андрей вернулся с батоном и пачкой маргарина. Я молча положила перед ним листок.
— Это ещё что? — он взял бумагу, покрутил в руках.
— То, что ты должен.
Он прочитал один раз. Потом медленно перечитал второй. Положил лист на клеёнку.
— У меня нет таких денег.
— Тогда, может, пора найти работу?
— Я же не говорил, что отказываюсь платить, — обиженно произнёс он. — Просто сейчас нечем. Вот устроюсь куда-нибудь…
— Ты её даже не ищешь, Андрей.
— С чего ты взяла? Ищу, — он скривился, словно я незаслуженно его оскорбила. — Только кому я нужен? Сорок пять лет, без нормальной регистрации…
— Грузчиком тебя и без регистрации возьмут.
— У меня спина больная.
— Справке твоей уже три года. Сделай свежую. Может, там давно всё нормально. Или иди сторожем. Вахтёром. Куда угодно.
Он ничего не ответил. Сидел, уставившись в стол, на свои крупные руки, лежавшие поверх клеёнки. Руки у него были действительно рабочие, широкие, с грубой кожей. И в какой-то момент мне вдруг стало его жаль. По-настоящему жаль.
Я представила его прежнюю жизнь в том маленьком райцентре. Как закрылась пилорама. Как он, наверное, тянул до последнего, пока не закончились деньги. Как купил билет до областного центра на последние сбережения. Как сестра сказала ему: «Я договорюсь, поживёшь у одной женщины, она хорошая». И вот он оказался здесь — в чужом городе, без работы, без копейки, у женщины, которая теперь требует с него деньги за свет и продукты.
Но жалость не решала ничего. Она не оплачивала счета. Не покупала еду. Не возвращала мне мою квартиру. Андрей жил за мой счёт, занимал комнату, которую я никому не предлагала, пользовался вещами моего сына и, самое главное, даже не делал вида, что пытается выбраться из этой ситуации.
— Андрей, — сказала я уже тише. — Давай так. У тебя есть неделя. Ровно неделя. Найди любую работу. Дворником, охранником, сторожем — мне всё равно. Начни платить хотя бы часть. Если не получится — поедешь к сестре. Она тебя сюда отправила, пусть теперь сама думает, где ты будешь жить.
— К Юлии я не поеду, — сразу отрезал он. — У неё однокомнатная квартира, муж и ребёнок. Где я там размещусь?
— Значит, ищи работу.
— А если не найду?
— Тогда всё равно съезжаешь. Я не могу тебя содержать. Пойми наконец.
Он промолчал. Поднялся, взял батон и ушёл в свою — нет, в мою — комнату. Дверь за ним закрылась. Через минуту опять заговорил телевизор.
Неделя прошла. Андрей работу не нашёл. Я даже не уверена, что он хоть куда-то выходил по этому поводу. Его ботинки утром стояли там же, где и вечером. За дверью всё так же раздавался храп. Обогреватель всё так же грел комнату, будто за электричество платил кто-то невидимый.
Однажды утром я зашла в ванную и увидела зеркало, забрызганное после бритья. На полочке стояла пена моего сына, забытая когда-то давно. Андрей пользовался ею каждый день, даже не спросив.
Денег он не дал. Продукты не принёс. Через несколько дней перестал покупать даже батон.
На восьмой день я вернулась с работы, сняла пальто в прихожей и сразу сказала:
— Андрей, собирай вещи.
Он сидел на кухне. На плите стояла кастрюля с макаронами — моими макаронами, которые я купила накануне. Он как раз накладывал себе порцию в тарелку. Тоже мою.
— В каком смысле? — спросил он, даже не повернув головы.
— В самом прямом. Ты сегодня уходишь.
Тогда он обернулся. В его взгляде не было ни злости, ни испуга, ни обиды. Только какая-то глухая пустота.
— И куда я сейчас пойду? На ночь глядя?
— К сестре. Или куда считаешь нужным. Это уже не моя забота.
— Ты же сама сказала — неделя. День ещё не закончился.
— Неделя закончилась вчера, — я старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — За месяц ты не заплатил ни копейки. Я больше так не могу. Собирайся.
Он медленно положил ложку на стол. Встал и пошёл в комнату. Я слышала, как он возится там: выдвигает ящики, шуршит пакетами, что-то перекладывает. А я стояла посреди кухни и боялась поверить, что сейчас это действительно закончится. Что он просто возьмёт сумку и выйдет из моей квартиры.
В этот момент зазвонил телефон.
На экране высветилось имя Юлии.
— Ты что себе позволяешь?! — её голос ударил в ухо визгливо, резко, на пределе. — Ты моего брата выгоняешь на улицу? Ночью? В дождь?
Я подошла к окну и отодвинула край занавески. Дождь действительно начался. Холодный мартовский, вперемешку с мокрым снегом.
— Я не выгоняю его на улицу, — сказала я. — Я прошу освободить мою квартиру.
— Он мой брат! — почти кричала Юлия. — Ты понимаешь вообще, что ему идти некуда? У меня муж, ребёнок, я не могу его забрать! А ты… ты бессердечная! Просто бессердечная старая…
Она осеклась, но слово уже прозвучало. Старая. Странно, но я не почувствовала обиды. Скорее удивление. Будто Юлия вдруг показала своё настоящее отношение, которое раньше прятала за улыбками и просьбами.
— Юлия, — произнесла я ровно, — ты поселила своего брата у меня без моего согласия. Ты не дала на него ни гривны. Не купила ему продуктов. Ни разу не спросила, как мне с ним живётся. Ты просто воспользовалась мной. И после этого звонишь и обвиняешь меня в бессердечии?
— Ты же сама говорила, что комната пустует! — выкрикнула она. — Какая тебе разница? Зачем тебе пустая комната?
— Это моя комната, — ответила я. — Если она пустая, это всё равно моя.
