Денис так и застыл: губы приоткрылись, но ни слова не вышло. Валерия вдруг с таким усердием принялась изучать узор на салфетке, будто там было написано спасение.
— Спасибо за ужин, — ровно произнесла Ирина. — Холодец у вас получился хороший.
В машине Андрей не сказал ни слова почти десять минут. Потом, не глядя на неё, тихо проговорил — почти мягко, и от этого стало ещё страшнее:
— Ты хоть понимаешь, что сейчас устроила?
— Понимаю.
— Мать восемьдесят лет ждала этого дня. Один раз за всю жизнь. А ты пришла и всё по пунктам выложила. При Вадиме. При Кирилле.
— А я двадцать седьмого ждала. Тоже, знаешь ли, не каждый день дочь свою первую квартиру покупает.
— Это несравнимо.
— Конечно. У вас юбилей, а у нас плесень на стенах.
Он въехал во двор, выключил двигатель, но из машины не вышел. Сидел, вцепившись пальцами в руль.
— Ты меня перед всеми унизила.
— Я просто озвучила то, что было на бумаге. Ничего не добавила.
Дома Ирина сняла с антресоли его спортивную сумку. Молча положила туда рубашки, бритвенный станок, зарядное устройство и таблетки от давления.
— Это ещё что? — спросил он.
— Сумка.
— Я вижу, что сумка. Ты меня выставляешь?
— Я предлагаю тебе пожить у мамы. Вы ведь родные. Кровь, семья. А я — так, жена. Жен много бывает.
— Хватит ломать комедию.
— Андрей, я в этой комедии двадцать семь лет просидела в первом ряду. Сегодня решила встать и выйти.
Она поставила сумку возле двери.
— С понедельника моя зарплата будет приходить на мою карту. Заявление я уже написала. Общий счёт закрою — там осталось сто сорок гривен. Твою маму по больницам больше не вожу. Двадцать семь лет возила и ни разу не спросила себя, почему её родной сын этим не занимается. На восемнадцать человек готовить не буду. С близнецами сидеть не стану. И никаких бумаг больше не подпишу: ни поручительств, ни созаёмщиков, ни этих ваших «Ирин, тут только подпись поставить».
— Ты стала жестокой.
— Нет. Я просто начала считать.
— Вот именно.
Он поднял сумку. Уже в дверях обернулся:
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно. Но точно не сегодня.
Через двенадцать дней Андрей приехал и молча развернул к ней экран телефона. Там был перевод — 104 000 грн.
— Откуда деньги? — Ирина нахмурилась.
— Мотоцикл продал.
Она села, будто у неё ноги подкосились.
Тот старый «Урал» простоял в гараже пятнадцать лет. Отцовский, шестьдесят восьмого года. Андрей разбирал его едва ли не по винтикам, менял проводку, выискивал редкие детали у каких-то мужиков из Днепра. За всё время выезжал на нём раза три. Зато каждое воскресенье ходил в гараж, распахивал ворота и просто сидел рядом, как возле живого.
— Андрей…
— Всё равно гнил без дела, — сказал он и посмотрел прямо на неё. — Теперь хватит?
— Нет.
— Да сколько тебе ещё нужно?!
— Сделка сорвалась. Продавец продал квартиру другим, задаток пропал. Полина снова ищет, а в том районе уже ничего дешевле 1 440 000 грн нет. Сто четыре тысячи — это не выход.
На следующий день Галине Сергеевне пришло в голову позвонить не Ирине, а Полине.
— Полиночка, я не жалуюсь, ты не подумай. Просто твоя мама довела Андрея до того, что он отцовский мотоцикл продал. Память об отце, между прочим. И всё из-за какой-то квартиры.
Полина пересказала это Ирине, и они обе неожиданно расхохотались. Смех был нехороший, нервный, почти до слёз.
— Мам, она правда в это верит?
— Она не верит. Она так чувствует.
Спустя три недели позвонила Валерия.
— Ирочка, родная! Мы тут решили папе памятник поставить, весной годовщина. Мастер насчитал 72 000 грн. По-семейному делим: по 12 000 грн с семьи, всего шесть семей. Все уже согласны, только вы остались.
— Хорошо. А кто конкретно уже сдал?
На том конце повисла пауза.
— Ну… сдадут, конечно.
— Ясно.
— И ещё вопрос. Мальчишек в июне и июле девать некуда. Лагерь мы не потянем, а у вас три комнаты, да и ты в июле в отпуске. Андрей сказал, что проблем нет.
Ирина завершила разговор и тут же набрала мужа.
— Ты пообещал взять близнецов на два месяца?
— А что тут такого? Они же не чужие, ты их с младенчества знаешь.
— Ты со мной это обсуждал?
— Ирин, ну это дети. Они-то ни в чём не виноваты.
— Очень удобная фраза. Под неё можно вынести из дома вообще всё.
— Ты теперь и на памятник моему отцу денег пожалеешь? Двенадцать тысяч гривен на родного отца?
— Я не пожалею. Я сначала спрошу, сколько уже внесли остальные. Денис сколько дал?
— У них машина в кредите.
— А тётя Татьяна?
— Ты разговариваешь как налоговая.
— Налоговая хотя бы квитанции присылает.
Она положила трубку и долго сидела без света. 320 000 грн, отданные тогда, оказались не бедой и не исключением. Прошло всего три недели — и он снова потянулся за следующим. Только теперь не за деньгами. Теперь ему понадобились её июль, её время, её руки.
В пятницу Андрей заехал за зимними вещами. Ирина поставила чайник, налила ему чашку — руки опять будто действовали отдельно от неё — и села напротив.
— Побудь пять минут. Я скажу один раз, и больше к этому возвращаться не буду.
— Опять твои листочки?
— Да. Опять.
Она положила перед ним бумагу. Два столбца: слева один, справа другой.
— Слева — твоя родня. За шесть лет 1 180 000 грн. И это только то, что можно поднять по банку. А до этого было ещё двадцать лет, но там уже ничего не восстановить.
Он молчал.
— Справа — моя сторона. Море в две тысячи шестнадцатом. Временная пломба, с которой я проходила полтора года. Шуба, которой двенадцать лет, и ты сам называл её динозавром. Дальше. Моя мама продала дом в Яготине и две трети отдала нам на эту квартиру. Эти стены, коридор, комната, где мы спим, — это её дом. А сама она живёт на девятом этаже, где лифт работает через раз. И ей восемьдесят.
— Я не знал, что у неё с лифтом…
— Ты не знал, потому что не возил её. Возила я. И твою, и свою. Обеих.
Андрей опустил взгляд на стол.
— И последнее. Твоей маме за шесть лет — 432 000 грн. Моей — ноль. Она ни разу не попросила, а я ни разу не предложила. В нашей семье не существовало отдельной графы для моей мамы. Была одна графа — «мама». И в ней всегда стояла твоя.
Он долго сидел неподвижно. Потом тихо сказал:
— Я никогда об этом не думал.
— Знаю.
