— Вы, наверное, уже понимаете, зачем я звоню.
— Понимаю.
— Только, пожалуйста, не кладите трубку. Я очень прошу. — Голос у неё был совсем молодой и, что оказалось особенно невыносимым, воспитанный, без наглости. — Я хотела поговорить по-человечески. Мне ничего от вас не нужно, правда. Я ни на что не претендую. Я просто хочу, чтобы Егор был защищён, чтобы у него всё было. И… простите. Я знаю, в каком вы положении. Мне искренне жаль.
Наталья медленно отодвинула миску в сторону.
— В каком положении?
На том конце повисло молчание.
— Ну… из-за здоровья.
— Чьего здоровья? — ровно спросила она.
Пауза стала длиннее, плотнее, будто в трубке кто-то задержал дыхание.
— Алексей говорил, что вы больны. Что всё серьёзно. Что врачи ничего хорошего не обещают. Что он не может бросить вас в таком состоянии, потому что это было бы бесчеловечно. Поэтому он и оставался. Все эти четыре года.
Позже Вера Павловна рассказывала, что лицо Натальи Сергеевны даже не дрогнуло. Она только очень медленно опустилась на табурет у стены, как будто ноги у неё вдруг перестали держать.
— То есть я правильно вас услышала? — спросила Наталья. — Он четыре года рассказывал вам, что его жена умирает?
В ответ снова была тишина.
— Ирина?
— Он говорил, что вы держитесь очень достойно. Что даже продолжаете работать, не жалеете себя. — Теперь голос Ирины стал почти шёпотом. — И ещё… что цех вообще был его идеей. Что он всё организовал, всё поднял, а вы просто печёте по его рецептам. Чтобы отвлечься.
За спиной у Натальи Кристина выронила противень. Металл громко ударился о пол, но никто даже не повернулся.
— И квартиру он вам обещал? — уточнила Наталья.
— Обещал. Сказал, как только всё решится, сразу оформит.
— Ясно.
— Простите меня, пожалуйста. — Ирина сорвалась на плач. — Я не знала. Если бы я знала, что вы… что вы просто его жена, я бы никогда…
Наталья тихо произнесла «до свидания» и отключила вызов. Потом ещё несколько минут сидела на табурете и смотрела в одну точку — на карамельное пятно на плитке. Оно осталось там с прошлой зимы: тёмное, въевшееся, его ничем не удавалось отмыть.
— Наталья, — осторожно сказала Вера Павловна. — Мне тоже надо тебе кое в чём признаться.
— Говори.
— Алексей по средам приезжал за наличными.
— Ну?
— Вот это «ну» и есть. Почти три с половиной года. Говорил: Наталья просила, я отвезу в банк. Я ему и отдавала. Потом как-то ты при мне заговорила про инкассацию, и я подумала: странно выходит. Но вмешиваться не стала. Решила, что у вас свои договорённости. — Вера Павловна сжала полотенце так, что побелели костяшки пальцев. — Виновата я. Надо было сказать раньше.
Наталья молча взяла телефон и открыла банковское приложение.
В подсобке она просидела до восьми вечера. В цеху уже погасили свет, за стеной пахло остывшей выпечкой и кремом, а она на обороте старой накладной выписывала даты и суммы. «Перевод И. В.». Потом ещё один. И ещё. Двенадцать тысяч грн. Четырнадцать. Шестнадцать. Один раз — восемьдесят тысяч грн, в мае двадцать третьего, как раз тогда, когда Алексей сказал, что на поездку в Тернополь денег нет.
Сначала Наталья складывала всё на калькуляторе в телефоне. Потом пересчитала на бумаге, потому что цифра показалась невозможной.
Шестьсот девяносто семь тысяч двести грн.
С мая двадцать второго по июль двадцать шестого.
Юриста нашла Полина. Виктория Сергеевна оказалась женщиной лет пятидесяти, в очках на цепочке, с кабинетом на втором этаже над небольшим магазином.
— Банковский вклад относится к совместно нажитому имуществу, здесь ваш муж формально прав, — сказала она, раскладывая перед собой выписки. — Оборудование, купленное в браке, тоже общее, даже если ФОП оформлен на вас. А вот дача, поскольку вы получили её по наследству от матери, является вашей личной собственностью и разделу не подлежит. Так что его фраза «я на неё не претендую» — это не великодушие, а просто юридический факт.
— Я примерно так и думала, — кивнула Наталья.
— А теперь главное. — Виктория Сергеевна сняла очки и положила их поверх бумаг. — Пункт второй статьи тридцать девятой Семейного кодекса. Суд может отойти от равенства долей, если один из супругов тратил общее имущество во вред интересам семьи. Четыре года регулярных переводов посторонней женщине при наличии семьи — именно такая ситуация. Выписки у вас есть, банк операции подтвердит.
— А деньги из кассы?
— Наличку мы не докажем. Свидетельство вашей сотрудницы — это будет слово против слова, суд вряд ли положит его в основу решения. Поэтому забудьте про эти суммы. — Юрист постучала дужкой очков по столу. — Он пришёл к вам с арифметикой, Наталья Сергеевна. Значит, и вы отвечайте ему арифметикой.
Алексей жил у Ирины уже одиннадцатый день, но каждый вечер появлялся за вещами. Почему-то забирал по одному предмету: в один день зарядку, на следующий — домашние тапки, потом вдруг удочку.
В тот раз он приехал за зимней курткой, хотя на дворе стоял август.
— Наталья, я тут подумал, — начал он прямо с порога. — Может, обойдёмся без крайностей? Восемьсот тысяч грн — это я, наверное, сгоряча сказал. Давай четыреста восемьдесят тысяч грн, и разойдёмся нормально.
— Садись, — сказала она. — Надо поговорить.
Он сел охотно, даже с облегчением.
Наталья положила перед ним лист. Самый обычный, распечатанный в копицентре, потому что домашний принтер сломался ещё в двадцать первом году.
— Посчитаем честно. Ты ведь любишь по-честному. На вкладе было один миллион двести восемьдесят тысяч грн. Твоя половина — шестьсот сорок тысяч грн. Согласен?
— Ну… да, — насторожился Алексей.
— Теперь смотри сюда. Это переводы Ирине В. с наших общих денег. С мая двадцать второго по июль двадцать шестого. Шестьсот девяносто семь тысяч двести грн.
Алексей посмотрел на распечатку. Потом на Наталью. Потом снова на лист.
— Ты что, следила за мной?
— Я ничего не прятала от тебя в банке. И ты, как оказалось, тоже не прятал. Просто тебе в голову не приходило, что я умею смотреть выписки.
— Это были мои деньги! Я зарплату получал!
— Твоя зарплата была двадцать четыре тысячи восемьсот грн. — Наталья положила рядом второй лист. — Из них четырнадцать тысяч ты переводил Ирине, часть оставлял себе на бензин и обеды, а домой приносил около восьми тысяч. Сам посчитай, Алексей. Арифметика не сходится. Три с половиной года ты по средам забирал из цеха наличную выручку. Вера Павловна это видела. Доказать мы не сможем, юрист сразу сказала. Поэтому я даже не включаю эти деньги в расчёт. Пусть остаются на твоей совести.
— Наталья…
— Не перебивай. Я почти закончила. — Она ручкой подчеркнула две строки. — Твоя доля вклада — шестьсот сорок тысяч грн. Из семьи ты уже вывел шестьсот девяносто семь тысяч двести грн. Значит, теперь ты должен мне пятьдесят семь тысяч двести грн. Принесёшь, когда сможешь. Я не спешу.
Кран больше не подтекал: в четверг Наталья сама поменяла прокладку, посмотрев короткий ролик в интернете, и управилась за каких-то двадцать минут.
