— Как это — прожил? Он же теплицу там собирал.
— Собрал он её за два дня. А остальные дни — жил.
Мандарины Наталья Сергеевна потом сунула в холодильник. И ещё трое суток не могла даже открыть полку, где они лежали.
В среду на лестничной площадке ей встретилась Валентина из тридцать четвёртой — как обычно, с ведром в одной руке и мокрой тряпкой в другой.
— Наталья, это у вас дверь новая? Добротная?
— Нормальная, — ответила Наталья Сергеевна сухо.
— Ну и хорошо. А то Андрей всё говорил: тесновато ему там, на проходе.
— Когда это он говорил?
— Да он же к нам по вечерам чай пить заходит, ты чего? — Валентина выпрямилась и посмотрела на неё с таким неподдельным удивлением, что у неё даже брови поползли вверх. — Наверное, ещё с весны. Мой с ним в шахматы режется и всё проигрывает, а Андрей терпеливо сидит. До десяти обычно. Потом уходит, чтобы тебе не мешать. У тебя же сериал в это время.
Наталья Сергеевна попыталась улыбнуться. Получилось неподвижно и неестественно, будто у гипсовой фигуры в старом парке.
— Я думала, ты в курсе, — донеслось ей уже вслед. — Думала, ты сама его отпускаешь посидеть.
В четверг позвонил Вадим с четвёртого этажа.
— Наталья, привет. Андрей Павлович дома? Не отвечает.
— На смене он. Что случилось?
— Да хотел спросить насчёт дивана. Встал нормально?
— Какого ещё дивана, Вадим?
На том конце повисла тишина. Та самая, в которой человек за одну секунду понимает, что сказал лишнее, и теперь судорожно ищет, как бы выкрутиться.
— Ну… он ещё весной интересовался, нет ли у меня чего лишнего. Сказал, что в кресле спину себе доконал. Я ему говорю: забирай, у меня в гараже от матери диван стоит, пружины ещё крепкие. Он всё откладывал, а осенью наконец забрал. Мы с ним в субботу его и занесли. — Вадим поспешно добавил: — Только ты ему не говори, что я проболтался.
Семь месяцев. В кресле.
Она сразу вспомнила это кресло. Просевшее, зажатое между шкафом и велотренажёром, накрытое пледом. Однажды, проходя мимо, она раздражённо бросила: «Опять плед весь скомкал».
В пятницу, у кассы в магазине, Наталья Сергеевна столкнулась с Галиной Петровной, с которой двадцать лет проработала за первым столом в аптеке.
— Наталья! Жива-здорова! Как Андрей?
— Нормально Андрей.
— Он у меня весной спрашивал, помнишь, я ему валидол пробивала, — про санаторий в Полтаве. Говорил, жена не поедет, так он один съездит. Побывал?
— Побывал, — сказала Наталья Сергеевна.
Она соврала и даже сама не поняла зачем. Ни о какой Полтаве Андрей ей никогда не говорил.
Домой она возвращалась с двумя тяжёлыми пакетами. Тонкие ручки больно впивались в ладони. Почти тридцать лет человек стоит рядом. Спит с тобой в одной квартире, ест то, что ты приготовила, чинит кран, когда течёт. А выходит, что живёт он уже где-то в стороне. На кухне у Валентины. В гараже у Вадима. На даче в мае. И узнаёшь ты об этом не от него, а между хлебом и молоком, в очереди у кассы.
Разговор состоялся в субботу. Начала, разумеется, она. Он бы сам не начал.
Андрей Павлович сидел на кухне и возился с будильником — тем самым, зелёным, механическим, подаренным им на свадьбу ещё в общежитии. Будильник останавливался примерно раз в три года, и Андрей каждый раз его разбирал, словно спасал живое существо.
— Андрей, нам надо поговорить.
— Говори.
— Ты можешь хотя бы эту железку отложить?
Он молча отодвинул будильник, положил ладони на стол и посмотрел на неё. И именно в этот миг Наталье Сергеевне стало по-настоящему дурно. Потому что смотрел он внимательно, спокойно и вежливо. Так смотрят в поликлинике на незнакомого человека, который заглянул в кабинет только спросить, кто последний.
— Я не понимаю, что происходит, — сказала она. — Честно не понимаю. Двадцать девять лет всё было как у людей, а теперь вдруг дверь, засов, «моя комната». Я что-то сделала? Скажи прямо. Я ведь мысли читать не умею.
— Не умеешь, — кивнул он.
— Тогда объясни!
— Я объяснял, Наталья.
— Когда?!
И он стал перечислять. Ровным голосом. Без злости, без упрёка, почти без интонации. И вот это отсутствие обиды оказалось самым страшным. Не разговор — опись имущества.
— Ящик с инструментами. Я просил его не трогать. Ты выбросила его в девятнадцатом, когда расчищала балкон перед ремонтом. Там лежал отцовский рубанок. Я тогда неделю не разговаривал, а ты сказала, что я надулся из-за старого барахла. Потом я собрал новый ящик. Его ты выбросила в двадцать третьем, в марте, когда мы ждали Дарью с детьми.
— Андрей, там же был сплошной беспорядок!
— Это был мой беспорядок. Балкон — девять метров. Из них мне принадлежали полтора.
— Я хотела как лучше…
— Второе, — сказал он и загнул палец. Почему-то именно это движение ударило её сильнее всего. — Твоя мама. Одиннадцать лет подряд я просил об одном: пусть приезжает, я не против, я ей рад, но не на всё лето. Хотя бы через год. Одиннадцать лет — с июня до сентября. Я не жалуюсь, Лидия Юрьевна человек хороший. Я возил её на рентген, прикручивал ей поручни в ванной. Но я просил только одного: спроси меня. Ты ни разу не спросила. Ты просто сообщала. И обычно за день до её приезда.
— Она моя мать!
— Она твоя мать, — спокойно согласился он. — А я тебе кто?
Наталья Сергеевна открыла рот. Потом закрыла.
— Третье. Шацкие озёра. Четыре раза я предлагал: давай уедем вдвоём на неделю. Машина была, деньги были. В восемнадцатом, в двадцатом, в двадцать первом и в мае прошлого года. Каждый раз я слышал одно и то же: «Андрей, какие озёра, у нас огурцы».
— Так у нас и правда были огурцы!
— Были, — подтвердил он. — А потом я их выливал. Три банки позапрошлой весной, четыре — прошлой. Мы их не едим, Наталья. Мы их закатываем, а потом выбрасываем.
Она сидела выпрямившись, будто на педсовете перед строгой комиссией.
— Четвёртое. Семь месяцев я спал в кресле. С апреля. Ты заметила это только во вторник, когда появилась дверь.
— Ты сам сказал, что храпишь!
— Я сказал, что храплю, чтобы тебе проще было согласиться. — Он впервые усмехнулся, едва заметно, одним уголком губ. — И ты согласилась. Очень быстро.
У неё закончились слова. Она честно пыталась их найти, перебирала в голове одно за другим, но попадалось только мягкое и бесполезное: «я старалась», «я всю жизнь на вас положила», «я одна держала этот дом». И она сама слышала, как жалко всё это звучит рядом с его точными датами.
