К восьми Ирина уже выходила со двора, прижимая к боку плетёную корзину. Под льняными полотенцами лежали горячие буханки, и от них тянуло таким густым, живым духом, что люди оборачивались ещё до того, как она успевала постучать в калитку.
А к десяти утра хлеба не оставалось вовсе.
Потом начинались дети. Полина собиралась в школу: деревенских ребят забирал автобус в половине девятого. Ильёй Ирина занималась дома сама — образование позволяло. Когда-то она окончила педагогический институт и даже несколько лет проработала в городе учительницей младших классов, пока не вышла замуж и не перебралась в село. С Юлией хлопот было меньше: малышка тихонько устраивалась в углу кухни с игрушками и могла долго возиться там, пока мать месила тесто.
К вечеру всё повторялось сначала. Печь, закваска, мука, вода. И снова — тёплый хлебный запах, расползающийся по дому.
Ложилась Ирина около полуночи. Поднималась — в четыре.
От постоянной муки и воды кожа на руках лопалась до крови. Спина ныла так, что утром ей приходилось несколько минут стоять, держась за край стола, прежде чем разогнуться. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, кожа стала сухой, почти землистой. Но вместе с усталостью внутри появлялось другое чувство. Твёрдое. Упрямое. Такое, которого она раньше в себе не знала.
Через месяц Ирина выпекала уже по двадцать буханок за день. И этого всё равно не хватало.
О её хлебе заговорили за пределами села.
Первой приехала женщина из соседнего населённого пункта. Рассказала, что услышала от родственницы, поймала попутку и специально добралась попробовать. Купила сразу три буханки, а потом, укладывая их в сумку, спросила:
— А в райцентр ты не возишь? Там у тебя этот хлеб с руками забрали бы.
Ирина задумалась. До райцентра было тридцать километров. Автобус ходил всего дважды в неделю, да и с детьми особенно не разъездишься. Но тут выручил Юрий, местный электрик и уже постоянный покупатель. Однажды он сам завёл разговор:
— Слушай, Ирин. Я по вторникам и пятницам всё равно в райцентр езжу, у меня там сестра живёт. Могу прихватывать твой хлеб. За пятнадцать процентов.
Ирина посмотрела на него и спокойно ответила:
— За двадцать.
Ей не хотелось чувствовать себя обязанной.
Юрий усмехнулся, протянул ладонь.
— Договорились.
Так её буханки добрались до райцентра. Сначала Юрий увозил по сорок штук, потом — по шестьдесят. Раскупали всё почти сразу. Он ещё не успевал толком разложить товар, а возле него уже собиралась очередь. Люди перешёптывались, спрашивали:
— Это тот самый хлеб? Из села? Говорят, там женщина печёт так, что лучше и не придумаешь.
Постепенно Ирина стала для всех «той самой».
К Новому году ей удалось отложить достаточно денег на вторую печь. Кладку взялся делать старый печник из соседнего села — дед Вадим. Ему было почти восемьдесят, и казалось, будто он помнил времена, о которых остальные знали только из старых рассказов. Он долго ходил по кухне, прикидывал расстояния, что-то вымерял, чертил мелом по полу. Потом выпрямился и сказал:
— Сложу. Только это будет не обычная печь, а хлебная. Такие раньше в настоящих пекарнях ставили. Ты, дочка, главное, закваску береги. Потому что закваска — это душа хлеба.
Спустя две недели новая печь была готова. Теперь Ирина могла выпекать до восьмидесяти буханок в сутки.
Полина после уроков помогала заворачивать хлеб и раскладывать его по корзинам. Илья научился рубить дрова: в свои шесть лет он уже ловко управлялся с маленьким топориком. Ирина смотрела на него и одновременно гордилась, и украдкой вытирала слёзы. Юлии исполнилось четыре, она сидела в кухонном углу и лепила из кусочков теста зайцев, медведей, цветы. Ирина эти фигурки тоже ставила в печь, а потом раздавала деревенским детям просто так.
К весне одной справляться стало невозможно, и она взяла помощницу — молодую женщину из их же села. Муж у той работал вахтами, дома росли двое детей, так что заработок был очень кстати. Вдвоём дело пошло быстрее. А летом Ирина наняла ещё одного человека — парня, который на стареньком мотоцикле с коляской развозил хлеб по ближайшим сёлам.
Работа разрасталась. Не стремительно, не по-сказочному, а так, как обычно растёт что-то настоящее: тяжело, медленно, зато надёжно. Ирина больше не ходила от двора к двору с корзиной. Теперь она оставалась на кухне — вся румяная от жара, с мукой в волосах, на руках и на фартуке, — и управляла всем процессом. А её хлеб уже отправлялся в три соседних села и в райцентр.
Она открыла небольшой счёт в банке. Купила детям новую одежду — не доношенную, не отданную кем-то из жалости, а настоящую, из магазина. Починила крышу, которая протекала уже третий год. Провела в дом воду, и больше не приходилось таскать тяжёлые вёдра от колодца. Жизнь, шаг за шагом, начинала становиться ровнее.
Но важнее денег было другое.
Ирина перестала бояться. Тот липкий, ледяной страх, который поселился у неё под сердцем в день ухода Андрея, наконец отступил. Она больше не вскакивала среди ночи с мыслью: «А вдруг завтра детям нечего будет есть?» Теперь она знала — будет. Она уже понимала, что способна удержать дом на своих плечах.
