Не находилось и на то, что Марина в детстве считала радостями: лишний поход в кино, стаканчик мороженого, какую-нибудь безделушку с витрины. И, если уж быть честной до конца, она выросла с глухой, почти незаметной обидой на эту мамину строгость. Обиду ту она пронесла через годы и обнаружила в себе только здесь, на кладбищенской лавочке, где всё вдруг стало поворачиваться другой стороной.
Конверты с трёшками. Мешки картошки. Чужие люди, которых мать прописывала у себя ради их спасения. Мама, думала Марина, так кто же ты была на самом деле?
— А Полина? — тихо спросила она. — Ваша Полина где сейчас?
— Полина у меня инженер, в Сумах живёт. Двое внуков подарила, — Галина произнесла это с такой осторожной гордостью, будто говорила не просто о дочери, а о человеке, которого когда-то удалось вырвать у беды. — Она, между прочим, всё знает. После смерти твоей мамы я слово своё нарушила и Полине рассказала. Подумала: теперь можно. Она ведь тоже в долгу перед ней, пусть понимает, кому обязана своей дорогой. А больше никому не говорила, как обещала. Ты первая чужая… Хотя какая же ты чужая. Ты дочь хозяйки.
Тогда Марина расстегнула сумку и вынула то, что всю неделю носила с собой, не решаясь убрать подальше: старый снимок маленькой девочки в панамке и открытку к первому мая. Галина взяла фотографию, и пальцы её, до этого крепкие и спокойные, вдруг заметно дрогнули.
— Полинка, — выдохнула она. — Тут ей четыре года. Я эту карточку твоей маме в первый же год отдала. У меня их всего две было, представляешь? Одну себе оставила, другую ей сунула. Она брать не хотела, так я прямо в сумку ей положила, почти силой. Значит, сохранила… — Галина осторожно провела подушечкой пальца по фигурному краю снимка. — Сорок два года держала у себя чужого ребёнка. Среди квитанций, бумаг, справок. А ты говоришь — закрытая была.
Марина при Галине такого слова не произносила. Это она внутри себя так называла мать всю жизнь: закрытая, сухая, застёгнутая на все пуговицы. Но возражать не стала. У Галины, похоже, был какой-то свой прямой ход к тому, что люди прячут даже от самих себя.
— А астры почему? — Марина посмотрела на банку с цветами. Почему-то именно это стало для неё важным. Не меньше, чем все остальные ответы.
Галина негромко усмехнулась.
— Так я цветами торговала. С восьмидесятых ещё, возле рынка стояла. Астры у меня были такие, что со всего района шли. На них, считай, Полину и выучила. И каждый год перед первым сентября твоя мама приходила ко мне. Всегда под конец дня, когда уже закрываться пора. И забирала всё, что не продалось. Всё ведро целиком. Я сперва думала, может, у неё знакомых школьников много. Потом дошло: она мне день закрывала. Чтобы я с остатками не тащилась домой и без выручки не стояла. Полгорода первого сентября шло в школу с моими астрами, а последнее ведро неизменно было её. Куда она их потом пристраивала — до сих пор не знаю. Так что это не я ей свои цветы приношу, деточка. Это я ей её же астры возвращаю. Всё никак не верну до конца.
Марина уехала домой не через две недели, как собиралась, а только спустя месяц.
За это время они с Галиной успели разобрать старые многолетники у оградки, подновить краску на лавочке и переговорить о таком количестве прошлого, что прежний образ матери в Марининой памяти начал рассыпаться и складываться заново. Словно мозаика, которую долгие годы собирали изнанкой наружу.
Галина рассказывала о дворничихе Юлии, которой кто-то три зимы подряд оставлял в каморке тёплые валенки именно её размера. О мальчишке из тяжёлой семьи, которому паспортистка Валентина Павловна за один день оформила документы, потому что без печати его не принимали в училище, а вместе с этой печатью решалась вся его будущая жизнь. О том, как в домоуправлении за глаза называли Маринину мать сухарём, но очередь к её окошку почему-то всегда тянулась длиннее, чем к приветливой Светлане по соседству. И никто особенно не спрашивал себя, отчего так.
Выходило, у матери существовала своя невидимая бухгалтерия добра. А та самая тетрадь, которой Марина в детстве стеснялась, где расходы были записаны ровными столбцами, учитывала вовсе не то, что ей казалось. Мать считала мелочь потому, что гривны уходили туда, о чём не принято было рассказывать вслух. Бережливые — вот как она сказала тогда. Не жадные. Именно бережливые.
Ты, наверное, спросишь, куда подевалась Маринина вина за десять потерянных лет. Никуда она не исчезла. Вина — не сахар, в чае сама собой не растворяется. Просто с ней случилась перемена. Раньше это было тяжёлое, чёрное, бесполезное чувство перед заброшенным могильным холмиком. Теперь у него появился день и порядок: суббота.
Марина, может, и переехала бы совсем, но жизнь не переставишь одним движением, как стул к другому окну. Зато теперь она приезжает четыре раза в год. А между её приездами по субботам у голубой оградки всё так же меняет воду Галина. После каждой такой субботы они созваниваются. И эти десять минут разговора стали для Марины самыми тихими и ровными минутами всей недели.
А первого сентября у Марины появилась странная привычка. На работе к ней уже привыкли и вопросов почти не задают. Вечером она заходит к цветочному лотку возле дома, дожидается закрытия и покупает все астры, которые остались. Всё ведро. Продавщица поначалу пугалась, думала, что случилось что-то необычное, а теперь уже заранее ждёт её.
Куда Марина девает столько цветов? Очень просто: ставит по вазам, раздаёт соседкам, относит вахтёршам в институт. Добро, о котором не рассказывают, помнишь? Вот она и не рассказывает. Это я тебе рассказала, но с меня спрос небольшой: я ни её матери не знала, ни обещаний никому не давала.
Вот, собственно, и вся история. Если ты давно собираешься к своим — к тем, к кому всё откладываешь дорогу, — не жди, пока перестанет быть страшно. Не перестанет. Езжай прямо так: со страхом, с неловкостью, с перчатками для крапивы. В худшем случае встретишь бурьян, а бурьян можно выполоть. Зато в лучшем вдруг окажется, что всё то время, пока ты копил в себе вину, кто-то приносил твоей маме её же астры. Люди, как выясняется, умеют возвращать. Дольше, чем мы осмеливаемся надеяться.
