На лишний билет в кино, на вторую порцию мороженого, на пустяковые радости — всего этого будто никогда не хватало. И Марина, если уж говорить честно, выросла с глухой детской обидой на эту вечную экономию. Обида эта не исчезла с годами, просто спряталась где-то глубоко, в самом тёмном закутке души, и дожила там до этой лавочки.
Конверты с мелкими гривнами. Мешки картошки. Чужие люди, получившие прописку.
Мама, да кем же ты на самом деле была?
— А Кира? — тихо спросила Марина. — Где сейчас ваша Кира?
— Кира у меня инженер, в Полтаве живёт. Двое внуков у меня, — Тамара произнесла это с такой особенной гордостью, какой обычно гордятся не успехом, а спасённой судьбой. — Она, между прочим, всё знает. Когда твоей мамы не стало, я слово своё нарушила — дочке рассказала. Подумала: теперь ей можно. Она ведь тоже в долгу, пусть понимает, чьими руками её жизнь удержали. А больше никому не говорила, как и обещала. Ты первая чужая… Хотя какая же ты чужая. Ты дочь хозяйки.
Марина тогда вынула из сумки то, что целую неделю носила при себе: старый снимок девочки в панамке и открытку к Первому мая. Тамара взяла фотографию, и впервые за весь разговор её пальцы заметно дрогнули.
— Кирочка, — выдохнула она. — Тут ей четыре года. Это я твоей маме тогда дала, в самый первый год. У меня всего две карточки было, одну ей отдала. Она брать не хотела, так я сама ей в сумку засунула, почти насильно. Значит, берегла… — Тамара осторожно провела пальцем по фигурному краю снимка. — Сорок два года держала чужого ребёнка в своих бумагах, среди квитанций. А ты говоришь — закрытая.
Марина вслух такого не говорила. Это слово она повторяла про себя всю жизнь. Но возражать не стала: казалось, у Тамары была какая-то прямая связь с теми фразами, которые люди произносят только внутри себя.
— А почему именно астры? — Марина посмотрела на банку с цветами. Почему-то ответ на этот вопрос стал для неё важнее многих других.
Тамара негромко рассмеялась.
— Так я ведь цветами торговала. С восьмидесятых у рынка стояла. Мои астры весь город знал, я на них Кирочку доучила. И каждый год, ровно к первому сентября, твоя мама приходила. Всегда под конец, почти перед самым закрытием. И забирала всё, что осталось. Целое ведро. Сначала я думала, у неё, может, учителей знакомых много или школьников. А потом поняла: она просто выручку мне добирала, чтобы я с непроданным товаром не возвращалась. Полгорода с моими астрами шло в школу, а последнее ведро неизменно было её. Куда она их потом девала в таком количестве — до сих пор не знаю. Так что это не я ей астры приношу, детка. Это я ей её же астры назад отдаю. Всё никак не могу вернуть до конца.
Марина уехала домой не через две недели, как собиралась, а только спустя месяц.
За это время они с Тамарой успели разобрать старые многолетники, обновить краской лавочку, а ещё Марина услышала с десяток историй, после которых образ матери начал собираться заново — словно мозаика, которую много лет складывали обратной стороной. Была история про дворничиху Юлию, которой три зимы подряд «кто-то» оставлял в подсобке валенки точно нужного размера. Была — про мальчишку из тяжёлой семьи: паспортистка Валентина Сергеевна за один день оформила ему документы, потому что без бумажки его не брали в училище, а вся его будущая жизнь тогда держалась на одной печати. Была и про то, как в домоуправлении за глаза её называли сухарём, но очередь к её окошку почему-то всегда тянулась длиннее, чем к приветливой Диане из соседнего. И никто, конечно, не спрашивал себя, отчего так выходило.
Выяснилось, что у матери существовала своя, никому не показанная бухгалтерия добра. И та самая тетрадь с ровными столбиками расходов, которой Марина когда-то почти стыдилась, на деле учитывала совсем не то, что ей казалось. Мать записывала каждую копейку не из скупости — просто гривны уходили туда, о чём не принято говорить вслух. Она и правда была аккуратной. Бережливой. Только не жадной.
Если спросишь, исчезла ли за этот месяц Маринина вина за десять лет, ответ будет простой: нет. Вина — не сахар, в горячем чае не растворится. Но с ней что-то изменилось. Раньше это была вина перед заброшенным холмиком — тяжёлая, чёрная, бесполезная. Теперь у неё появилось расписание: суббота.
Марина, может быть, и переехала бы туда насовсем, но жизнь нельзя переставить с места на место одним движением. Зато теперь она приезжает четыре раза в год. А по субботам, когда её самой нет рядом, воду у голубой оградки всё так же меняет Тамара. После каждой такой субботы они созваниваются. И, если хочешь знать, эти десять минут стали для Марины самыми тихими и спокойными за всю неделю.
А первого сентября Марина теперь делает одну странную вещь. На работе к этому уже привыкли. Вечером, почти перед закрытием, она подходит к цветочному лотку возле дома и покупает все астры, какие остались. Всё ведро. Продавщица сперва пугалась, потом начала ждать.
Куда Марина девает столько цветов? Очень просто: расставляет по вазам, раздаёт соседкам, относит вахтёршам в институте. Добро, о котором не рассказывают, помнишь? Вот она и не рассказывает. Это уже я тебе рассказала. А с меня спрос небольшой: я ни её мамы не знала, ни обещаний никому не давала.
Вот, собственно, и вся история.
Если ты давно собираешься поехать к своим — к тем, к кому всё откладываешь и откладываешь, — не жди, пока перестанет быть страшно. Не перестанет. Езжай прямо так: со страхом, с комком в горле и с перчатками для крапивы. В худшем случае тебя встретит бурьян, а бурьян можно выполоть. В лучшем — окажется, что всё то время, пока ты растила в себе вину, кто-то возвращал твоей маме её собственные астры.
Люди, как выясняется, умеют возвращать. Гораздо дольше, чем мы осмеливаемся надеяться.
