Артёму — про то, как он три месяца копил на кроссовки. Вечером Андрей наберёт Полину и перескажет всё так, как ему выгодно: мать устроила истерику в автосалоне, унизила отца при людях, опять всё свела к деньгам. И первым она услышит именно его версию, потому что он позвонит раньше меня. На короткое мгновение мне даже захотелось сгладить угол, перевести всё в шутку, позволить ему уйти красиво — лишь бы потом не расплачиваться за эту сцену отношениями с дочерью.
Но следом пришла другая мысль: я уже пять лет только этим и занималась. Сглаживала. Прикрывала. Делала вид, что ничего страшного. Давала ему сохранить лицо — снова и снова. И вот результат: я стою посреди салона и перед посторонними людьми вынуждена доказывать, что не живу за чужой счёт. Всё. Достаточно.
Я посмотрела на Андрея тем самым взглядом, каким обычно смотрю на недвижимость при оценке: без злости, без жалости, просто фиксируя факты.
— Оплачено сразу, — произнесла я негромко.
Настолько негромко, что его приятели невольно наклонились ближе.
— Ни копейки кредита. Два миллиона восемьдесят тысяч гривен. Мои деньги.
Он дёрнулся, будто хотел что-то вставить, но я не позволила.
— Ты ведь совсем недавно сказал, помнишь? При Артёме. Что после развода я даже машину не потяну.
В помещении стало так тихо, будто кто-то выключил звук. Даже Егор, который до этого лениво держал банку, опустил руку.
— Так вот, — продолжила я, глядя уже только на Андрея, хотя слышали, конечно, все. — Не я машину не тяну. Это ты не тянешь дом. Тот самый, родительский, в райцентре. По рынку ему цена — миллион сто двадцать тысяч гривен, я вчера соседний объект как раз смотрела. А с вашей крышей, которая течёт уже который год, и того меньше. А это, — я чуть приподняла ключи, — два миллиона восемьдесят тысяч. Заработанных мной. Вот в этом и разница, Андрей. Пять лет я оплачивала тебе крышу над головой. Теперь больше не буду.
Ждать, что он ответит, я не стала. Да и отвечать ему было нечего. Он просто стоял, уставившись на ключи в моей руке, а его дорогие часы вдруг показались мне нелепо крупными на запястье.
Артём отвёл взгляд к стеклянной витрине. Егор поставил банку на капот чужой машины и тихо бросил:
— Ну ты, Андрей, конечно, выдал.
Он сказал это не мне. Ему.
Я повернулась не всем корпусом — только головой, как делаю на объектах, когда решение уже принято, — и пошла к своей машине. Позади остались они все: Андрей, его приятели, пара возле минивэна, сотрудники салона и мой собственный сорвавшийся голос, за который мне ещё предстояло краснеть. Но шагать почему-то было легко.
Дмитрий распахнул передо мной дверь уже настоящего салона — того, стеклянного, за которым стояла она. Серая. Новая. Моя.
Я села за руль. Внутри пахло свежей кожей, пластиком и чем-то ещё — пустым пространством, в котором пока не было чужих следов. Впервые за долгие годы я находилась внутри вещи, которая принадлежала только мне. Не «нам», не «семье», не «потом разберёмся». Только мне. Купленной на мои деньги.
Мотор завёлся сразу — ровно, мягко, уверенно. Я выехала с территории автосалона, и в зеркале заднего вида начали отдаляться витрина, здание, Андрей в слишком новой для такой погоды куртке. Всё становилось меньше и меньше, пока я не свернула за угол.
Минуло два месяца.
Андрей, как я и предполагала, позвонил Полине в тот же вечер. Первый. Рассказал ей про скандал в автосалоне, про то, как мать выставила отца на посмешище, про мою якобы вечную жадность и помешанность на деньгах.
Полина выслушала его. Потом набрала меня.
Мы долго просто молчали в трубку. Я слышала её дыхание и не знала, с чего начать.
— Мам, — сказала она наконец, — это правда, что ты пять лет платила за его дом?
Я ответила честно:
— Правда.
Она снова замолчала. Потом тихо произнесла:
— Понятно.
Что именно ей стало понятно, я до сих пор не знаю. Она звонит теперь реже. Не холодно, не зло, без упрёков. Но между нами словно осталась та самая сцена в автосалоне — стеклянная, яркая, неудобная, через которую не получается просто перешагнуть.
Машина ездит отлично. Я вожу на ней клиентов по объектам, показываю квартиры, дома, участки, и никто больше не спрашивает, на какие деньги я её купила. Видео, где я срываюсь и говорю про шестьсот тысяч гривен, кто-то из любопытных всё-таки успел снять. Потом оно неделю гуляло по общим знакомым.
Одни писали, что я молодец: поставила хама на место там же, где он сам начал меня унижать. Другие считали, что я опустилась до его уровня и не имела права устраивать такое при ребёнке.
Андрей теперь при каждом удобном случае рассказывает, что развёлся со скандальной женщиной.
Я перестала доказывать, что я не бедная и не зависимая. Но, кажется, взялась за другое — теперь я будто всё время пытаюсь доказать, что не злая, не мстительная и не чудовище.
И я до сих пор не уверена, какая из этих попыток обошлась мне дороже.
