он только поднял руку, пресекая его:
— Андрей, если ты сейчас начнёшь вслух повторять мне очевидное, я тебя сам упакую в чемодан и отправлю вслед за женой.
У меня почти вырвалась улыбка. Почти.
Но найденная бумажка отвечала далеко не на всё. Самый тяжёлый вопрос оставался на месте: почему Елена Павловна промолчала? Она ведь видела, как два брата перестали разговаривать. Видела, как Анатолий уехал. И всё равно ни разу не сказала правду.
Виктор Степанович отошёл к окну, опустился на стул и положил нож перед собой, будто тот был не инструментом, а уликой.
— Поругались мы тогда из-за яблони, — наконец заговорил он. — Антоновка старая, на самой границе участков стояла. Толя решил половину больших веток спилить. Я сказал, что рано и что много. Он вообще дерево резал так, будто оно у него денег заняло и не вернуло. Елена, видно, нож и забрала, чтобы мы там соревнование не устроили — кто быстрее яблоню в дрова превратит.
Я снова посмотрела на записку.
— А почему там написано «до осени»?
— Дело весной было. Наверное, она собиралась вернуть нож осенью, после сбора яблок. А потом её мать слегла, мы почти месяц в городе провели. Видимо, вылетело из головы.
— Но когда нож пропал, она так и не вспомнила?
Виктор Степанович плотно сжал губы.
— А вот это уже совсем другой разговор.
И ответ на него нашёлся вовсе не в чемодане.
Он пришёл вместе с Ларисой Константиновной — соседкой через два дома. Она заглянула одолжить таз для слив и застала нас всех за столом в тот самый момент, когда мы только что обнаружили в шкафу ещё одного невидимого участника семейной ссоры.
— Ой, это Еленин чемодан? — удивилась она. — Надо же, целый ещё. Я ведь ей его тогда из больницы привозила.
Виктор Степанович поднял голову.
— Из какой больницы?
Лариса Константиновна тут же поняла, что сказала лишнее. Это было видно хотя бы по тому, как мгновенно ей расхотелось брать таз.
— Господи, Виктор, семь лет прошло.
— Из какой больницы, Лариса?
Она постояла ещё секунду, потом села.
Так за нашим кухонным столом всплыла ещё одна история.
Через неделю после той ссоры Елена Павловна упала в огороде. Сначала всем показалось, что ничего серьёзного: ногу подвернула, плечом ударилась. В больнице её посмотрели и отпустили домой. Но врач заодно настойчиво сказал проверить сердце. И Елена Павловна испугалась.
Виктору она ничего не сказала.
— Она меня просила молчать, — Лариса Константиновна нервно мялила край фартука. — Говорила: «У него и так брат чудит, хозяйство, эта яблоня несчастная, ещё я сверху со своими обследованиями». Потом оказалось не так страшно. Назначили таблетки, она немного успокоилась.
— А нож здесь при чём? — не выдержал Андрей.
Лариса тяжело вздохнула.
— При том, что в тот день Елена чемодан собирала. Собиралась ехать на обследование в областную больницу на пару дней. Я ей помогала. Она туда документы положила, халат, кофту. Нож, выходит, уже лежал внутри. Потом поездку отменили. Чемодан поставили в кладовку. И на этом всё закончилось.
Лариса Константиновна не пыталась выставить покойную подругу безгрешной. Она только тихо добавила:
— Елена иногда правда думала, что если двое мужчин поссорились, то сами же потом и помирятся. А чем дальше всё заходило, тем страшнее ей становилось признаться, что начало этому положила она. Ты ведь тоже, Виктор, не ангел. Уже через неделю после ссоры ты вообще никого слушать не хотел.
Виктор Степанович вскочил так резко, что стул глухо стукнулся о стену.
— Всё. Спасибо. Таз в сарае стоит.
— Да не нужен мне теперь твой таз, — Лариса тоже поднялась и поправила фартук. — Сливы — это было до того, как выяснилось такое. Сейчас, Виктор, тут куда интереснее.
Это была Лариса Константиновна во всей своей неподражаемой полноте.
Когда она ушла, Виктор Степанович взял нож и вышел во двор.
Я решила, что он просто посидит один. Но минут через пять со стороны сарая донёсся резкий металлический скрежет.
Он точил нож о старый камень.
— Вы серьёзно собираетесь им пользоваться? — спросила я, подойдя ближе.
— А что мне теперь, икону из него сделать?
Он коротко фыркнул.
Я опустилась на перевёрнутое ведро. В саду тянуло сырой землёй. Та самая старая антоновка, из-за которой когда-то всё и началось, росла за забором, на заброшенном участке Анатолия. Новый хозяин дома появлялся редко, деревом никто толком не занимался. Крона загустела, часть яблок стала мелкой, несколько верхних веток вытянулись прямо вверх, как тонкие упрямые руки.
Виктор Степанович тоже смотрел туда.
— В одном Толя был прав. Её действительно надо было привести в порядок.
— А вы? — спросила я.
— И я был прав. Только не так, как тогда считал. Он хотел снять слишком много сразу. Старую яблоню нельзя за один сезон раздеть до костей. Тем более осенью. Сильную обрезку лучше делать в конце зимы или ранней весной, когда крепкие морозы уже прошли, а сок ещё не пошёл. Сейчас можно убрать только сухие, больные и явно сломанные ветви. И то аккуратно, без геройства.
Он говорил не столько со мной. Скорее с деревом. Или с братом, которого рядом не было.
— Семь лет, — сказала я. — Из-за одного ножа.
— Не из-за ножа.
— Тогда из-за чего?
Виктор Степанович провёл большим пальцем по рукоятке.
— Из-за того, что мне проще было решить, будто Толя вор, чем признать другое: я всю жизнь разговаривал с ним как старший наставник. Он младше меня на шесть лет. А я и в сорок пять ему объяснял, как крышу на сарае крыть, как картошку окучивать, как жену из роддома встречать. Он как-то сказал, что я даже молчу поучительным тоном.
Я не удержалась и рассмеялась раньше, чем успела себя остановить.
Свёкор покосился на меня.
— Очень смешно?
— Немного.
— Елена тоже смеялась.
За весь год это был первый раз, когда он произнёс имя жены без того тяжёлого вздоха, который обычно шёл следом.
К вечеру Андрей отыскал номер двоюродной сестры — дочери Анатолия. Позвонил ей. Потом долго ходил по двору, слушал, иногда отвечал коротким «угу» и «понял».
Вернулся он хмурым.
— Дядя Толя сейчас не в Луцке. Он на даче под Каневом. Телефон у него кнопочный, слышит он плохо. Оксана сказала, что наш звонок он, скорее всего, не возьмёт. Но адрес дала.
Виктор Степанович сразу сказал:
— Завтра поеду. — И тут же посмотрел на Андрея. — Один. Не надо превращать это в семейную экскурсию.
— Я с тобой, — начал Андрей.
Но я его перебила:
— Нет. Тогда уж поеду я. Кто-то же должен проследить, чтобы вы не вышли из автобуса на первой остановке и не объявили, что «значит, не судьба».
Свёкор уставился на меня.
— Тебя я, между прочим, вообще выгнал.
— Неудачно. Я вернулась.
Андрей прикрыл рот ладонью, изображая кашель.
Виктор Степанович перевёл взгляд на него.
— А ты не веселись. У тебя жена на вокзал ушла, а ты с пирожками стоял.
Вот это попало точно в цель.
Андрей кашлять сразу перестал.
Ночью чемодан я так и не разобрала.
Зато тетрадь Елены Павловны забрала к себе. Не потому, что хотела устроить тайное расследование. Просто среди её записей были рецепты, сроки посадок и какие-то странные хозяйственные замечания вроде: «лук после выкопки сразу в сарай не нести, дать шейке как следует просохнуть» или «морковь перед закладкой не мыть, только землю стряхнуть, ботву срезать коротко». Читать это было странно: будто разговариваешь с человеком, которого так и не успела по-настоящему узнать.
Примерно на середине тетради я наткнулась на страницу, исписанную совсем другим почерком. Буквы были резкие, неровные, будто человек писал быстро и злился на самого себя. Там не было прямого признания. Скорее — спор, который Елена Павловна вела с собой.
«Толя не брал. Виктору надо сказать. Но если скажу сейчас, он услышит только одно: что я влезла между ними. Они уже кричат не из-за ножа. Виктор уверен, что Толя нарочно всё делает поперёк. Толя уверен, что Виктор всю жизнь считает его мальчишкой. Нож просто дал им повод».
Ниже две строки были зачёркнуты так сильно, что бумага местами порвалась.
Я позвала Андрея.
Он прочитал, молча опустился рядом.
— Значит, мама всё понимала.
— Понимала, — сказала я. — Но всё равно молчала.
Андрей долго вертел тетрадь в руках, то открывая, то снова прикрывая её.
— Знаешь, какая она была? Могла неделю терпеть текущий кран, потому что папа устал. А потом ночью встать, разобрать смеситель, залить половину кухни и утром сказать, что «почти починила». Она всё время старалась никого не беспокоить. Только иногда от этого всем становилось ещё тревожнее.
— Ты её защищаешь?
— Нет. Наверное, пытаюсь понять. Это разные вещи.
Я закрыла тетрадь. Было бы куда легче выбрать одного виноватого и на этом остановиться. Но всё оказалось сложнее: Елена Павловна знала правду, испугалась признаться, отложила разговор, потом ещё раз отложила. Возможно, она действительно надеялась, что братья сами устанут от злости и помирятся.
Андрей вдруг сказал:
— Мама как-то просила меня отвезти письмо дяде Толе.
Я повернулась к нему.
— Когда?
— Года за два до её смерти. Она дала мне конверт, а через час забрала обратно и порвала. Сказала, что сама позвонит. Я тогда не спросил, что там было.
— И позвонила?
— Не знаю.
Утром я спросила об этом Ларису Константиновну. Та всплеснула руками:
— Да пыталась она! Однажды набрала Толю, а он трубку бросил. Не потому, что плохой. Просто услышал первые слова: «Виктор тогда погорячился» — и решил, что она опять мужа выгораживает. А главное Елена так и не успела сказать. Потом у меня на кухне плакала и всё повторяла, что теперь уже поздно.
— А вы сами не могли ему рассказать? — спросила я.
Лариса Константиновна посмотрела на меня строго и без всякой обиды.
— Могла. И не рассказала. Вот тебе ещё одна виноватая. Я решила, что это не моё дело.
Андрей тоже два месяца жил под удобной фразой: «это между тобой и отцом». Я собиралась уехать, прикрывшись другой: «пусть теперь сами разбираются». Виктор Степанович семь лет повторял, что брат «сам всё выбрал».
Оказалось, каждый из нас умел сделать шаг в сторону и назвать это принципом.
