Виктор Степанович уже открыл рот, будто собирался спорить, но потом, к моему удивлению, присел на корточки и вдавил палец в почву.
— Сырая, — нехотя признал он.
— Вот и не трогаем сегодня воду. После такой ночной стужи — тем более.
— Командовать вздумала, — проворчал он, но уже без прежней злости.
— Ещё вчера вы выставляли меня из семьи, — напомнила я. — Быстро же у меня должность выросла.
С крыши теплицы Андрей коротко фыркнул.
До самых сумерек мы втроём возились с плёнкой: натягивали, поджимали рейками, закрепляли там, где она ещё держалась. Сломанные кусты я вырывать не стала. Осторожно подняла их, подвязала к колышкам мягкими полосками старой ткани, срезала надломленный лист и сняла один крупный перец, чтобы растение не отдавало ему последние силы.
Виктор Степанович стоял рядом и следил за каждым моим движением.
— У этого ствол лопнул. Всё, ему конец, — сказал он и уже потянулся рукой к кусту.
— Не факт. Если не переломило насквозь, можно сложить края, зафиксировать мягкой лентой — иногда перец срастается. Только тяжёлые плоды рядом лучше убрать, — я придержала стебель, не давая ему дёрнуть растение. — В прошлом сезоне я так один куст спасла. Сама же его и повредила по неосторожности.
— Значит, городская жизнь всё-таки чему-то научила, — хмыкнул он.
— Я никогда не утверждала обратного. Это вы сами придумали про меня целую теорию.
Он немного помолчал, потом буркнул:
— Может быть.
Для Виктора Степановича это «может быть» звучало почти как торжественное признание вины.
На другое утро я достала чемодан и начала перекладывать в него вещи.
Андрей заметил это сразу. Лицо у него вытянулось.
— Ты правда решила уехать? — спросил он, глядя на раскрытый чемодан.
— В бабушкин дом, — ответила я. — И, Андрей, хорошо бы вместе с тобой. Если ты ещё не забыл, что примерно год назад мы собирались туда переезжать.
Он растерянно моргнул.
— Там же пол не везде доделан.
— Две комнаты уже пригодны для жизни. Кухня тоже. В ванной вода есть. А пол в третьей комнате можно закончить и без того, чтобы жить у твоего отца до старости.
Андрей вдруг улыбнулся так широко, что мне стало ясно: он сам давно ждал этих слов, только боялся произнести их первым.
— Сегодня перевезёмся?
— Сегодня.
О нашем решении Виктор Степанович узнал за завтраком. Он долго жевал кусок хлеба, будто ему нужно было время, чтобы проглотить не еду, а мысль.
— Из-за меня? — наконец спросил он.
Я не стала делать вид, что всё не так.
— И из-за вас тоже.
— Понятно.
Он сделал глоток чая.
— А теплицу вечером кто закрывать будет?
— Вы.
— Я опять что-нибудь переморожу.
— Если не станете распахивать её посреди ночи, это уже половина победы.
Андрей уткнулся в кружку, пряча улыбку.
Свёкр покосился на него.
— Весело ему. Ладно, перебирайтесь. Только канистры мне оставь.
— Для чего?
— У меня баклажаны ещё стоят. Ночи холодные.
Я невольно улыбнулась.
— Оставлю.
Так и вышло, что из дома Виктора Степановича я всё-таки ушла с тем самым чемоданом. Только не прочь из семьи, а всего лишь на соседнюю улицу.
Нож лежал в боковом кармане.
Спустя три дня свёкр сам появился у нас на пороге. Притащил ящик яблок и старую настольную лампу.
— Так это же ваша лампа, — сказал Андрей.
— Бабушкина, — поправил Виктор Степанович. — Она в этом доме стояла. Значит, тут ей и место.
Потом он заметил у стены три ведра картошки и мгновенно переключился:
— Перед тем как в погреб нести, ты её просушила? Только не говори, что держала на солнце, — он уже присел возле одного ведра и перебирал клубни взглядом.
— Под навесом. В тени, — ответила я. — Чтобы кожура обсохла, а мелкие царапины затянулись. На солнце картошка зеленеет, нам такая радость ни к чему.
Он коротко кивнул.
— Пойдёт.
От него это звучало почти как орден на грудь.
— И я её перебрала, — добавила я. — Порезанную сложила отдельно, её съедим первой. На хранение пойдёт только сухая и целая.
— Вижу.
— Вы же любите проговаривать очевидные вещи.
Он прищурился, но вдруг улыбнулся.
Через неделю по Богуславу поползли разговоры, будто Анатолий Юрьевич возвращается окончательно. На самом деле ничего подобного не было. Он всего лишь второй раз за семь лет позвонил брату. Но для деревни разница казалась незначительной: если братья поговорили дважды, значит, завтра они уже вместе будут перекрывать крышу.
В действительности всё шло куда сложнее.
Анатолий не простил брата одним махом. Виктор Степанович не научился извиняться за один день. Их разговоры по телефону были короткими, неловкими, с паузами, в которые можно было посадить целый огород. Иногда они снова спорили. Однажды четыре дня не разговаривали из-за вопроса, когда лучше белить старые деревья: осенью или ближе к концу зимы.
Я тогда сказала Андрею:
— Зато теперь они ругаются из-за настоящего, а не из-за выдуманной кражи.
— Уже прогресс, — согласился он.
— Огромный.
Самое неожиданное случилось в конце сентября.
Анатолий всё-таки приехал.
Без звонка, без предупреждения. На старенькой «Славуте», с двумя мешками лука и новой пилой.
Виктор Степанович вышел на улицу и примерно минуту просто смотрел на него.
— Ты же говорил, что в октябре, — произнёс он наконец, переводя взгляд с брата на мешки и пилу. — И сразу объясни, почему притащил полхозяйства.
— Передумал насчёт октября. А лук мне негде нормально хранить, у тебя сарай суше, — Анатолий поставил мешок возле забора. — Только не начинай сейчас про склад. Я ещё могу всё погрузить обратно и уехать.
Они не стали обниматься.
И, наверное, это было правильно. Если бы они бросились друг другу на шею, всё выглядело бы слишком красиво и слишком неправдиво.
Анатолий обошёл яблоню кругом, внимательно осматривая ветви.
— Сильную обрезку осенью делать не будем, — сказал он. — Уберём сухое, то, что трётся, и вот эту сломанную ветку. Остальное оставим до весны.
Виктор Степанович ткнул пилой вверх.
— А этот волчок оставим? Он же крону загущает.
— Пока оставь. Весной разберёмся, — Анатолий прищурился. — Витя, я только приехал. Дай мне хотя бы час до первого спора о ветках.
Я в это время сидела на перевёрнутом ящике и чистила чеснок для посадки. Крупные, здоровые зубки откладывала отдельно, повреждённые отправляла на кухню. Сажать я собиралась ближе к настоящему похолоданию, чтобы чеснок успел пустить корни, но не полез зеленью раньше времени.
Андрей наклонился ко мне и шепнул:
— Ставлю сорок гривен, что через десять минут они сцепятся.
— Не принимаю ставку. Я уже достаточно изучила вашу семью.
Через семь минут Виктор Степанович сказал:
— Ну так пили уже, раз такой умный.
Анатолий бросил пилу в траву.
— Сам пили. Я семь лет без твоих указаний прекрасно деревья резал.
Андрей посмотрел на меня.
— Даже быстрее, чем я думал.
Я поднялась с ящика.
— Мужчины, вы сейчас снова планируете не разговаривать семь лет или чайник всё-таки можно не выключать?
Оба замолчали.
Первым пилу поднял Анатолий.
— Чайник оставь.
Виктор Степанович добавил:
— И варенье достань. Яблочное.
— То самое, из этой антоновки?
— Нет. То ещё семь лет назад закончилось.
Он сказал это ровно, почти буднично, но мы все поняли, о чём речь.
Прошлое не возвращалось. И не должно было вернуться прежним.
Некоторые вещи невозможно наверстать. Нельзя заново прожить семь семейных праздников, пропущенные звонки, похороны, на которые брат не приехал, потому что боялся встречи, дни рождения, где все делали вид, будто одного человека просто нет на свете.
Нож ничего этого не исправил.
Он лишь вытащил ложь наружу.
А дальше всё зависело уже не от вещей, а от людей.
Виктор Степанович учился не договаривать фразы за других. Анатолий — не слышать в каждом замечании приказ. Андрей — не исчезать между двумя сторонами, делая вид, что его это не касается. Я — не держать билет на вокзал в голове как единственный способ, чтобы меня наконец услышали.
Получалось криво, с остановками, с обидами и неловкими паузами.
Но примерно через месяц возле нашего дома появилась новая маленькая традиция.
По воскресеньям Виктор Степанович приходил к нам пить яблочный сок. Иногда заглядывал и Анатолий, если оказывался в Богуславе. Они спорили о погоде, о сортах картошки, о том, надо ли уже укрывать молодой виноград, или ещё рано.
Однажды Виктор Степанович заметил тот самый нож у меня на полке.
— Ты его нарочно на виду держишь? — остановился он перед полкой. — Чтобы я каждый раз любовался собственной глупостью?
— Чтобы никто потом снова семь лет его не искал, — ответила я. — А уж кто что в нём видит — дело личное.
Анатолий рассмеялся.
Свёкр помолчал, потом сказал:
— Дарь, весной отдашь мне его ненадолго. Черенков с яблони нарежу.
— С антоновки?
— С неё. Анатолий говорит, дерево ещё живое, хорошее. Хочу ветку на молодой подвой привить.
Анатолий тут же вмешался:
— Только сам не режь. Ты опять половину почек снесёшь.
— Вот видишь? — Виктор Степанович повернулся ко мне. — Семь лет молчал, а теперь командует.
— А вам это нравится.
Он сделал вид, будто не расслышал.
Весной нож действительно должен был пригодиться. Но до весны оставалось ещё долго.
Пока же стояла осень. Мы выбирали картошку, досушивали лук, снимали последние перцы перед холодными ночами, проветривали погреб в сухие дни и ставили ящики не вплотную к стенам, чтобы между ними свободно ходил воздух. Виктор Степанович перестал распахивать теплицу по ночам. Более того, однажды сам позвонил мне в половине восьмого вечера:
— Дарь, там на ночь четыре градуса обещают. Я дверь закрыл, а сверху щёлку оставил, чтобы сырость не застаивалась. Так правильно?
Я несколько секунд молчала.
— Правильно, — сказала я, а потом уже перед тем, как отключиться, добавила: — Виктор Степанович, подождите. Вы сейчас сами мне позвонили и спросили совета.
В трубке повисла тишина.
— Не придумывай, — наконец проворчал он и сбросил вызов.
Я смеялась минуты две.
А чемодан мы оставили.
Не как памятник и не как напоминание о ссоре. Просто чемодан был хороший. Старый, крепкий, с тугой молнией на боковом кармане.
