Я не стала ждать, пока кто-то из них возразит, и спокойно продолжила:
— Андрей, это ведь чистая формальность. Ты сам не раз говорил, что без меня салон давно бы развалился. Давай я заберу на себя всю бумажную волокиту, а ты сосредоточишься на новых заказах и проектах.
Он помедлил. На лице мелькнуло сомнение, но всего на несколько секунд. Потом Андрей достал телефон, набрал юриста и коротко бросил в трубку:
— Сделай доверенность на Юлию. Да, генеральную. Пусть занимается всеми вопросами.
Они были уверены, что окончательно прижали меня к стене. Решили, будто я смирилась, проглотила унижение и снова согласилась тянуть на себе их дела, не поднимая глаз. Это читалось в каждом их взгляде: самодовольство, презрение и облегчение. Лариса Павловна даже заботливо плеснула мне в чашку еще чая.
Утром следующего дня в салон я не поехала. Вместо этого направилась к нотариусу. В сумке лежала папка с документами: генеральная доверенность с подписью Андрея, копии липовых накладных от Марины, банковские выписки по счетам Ларисы Павловны, договор поручительства, а также скриншоты черновиков, которые я нашла в кабинете.
Нотариус, пожилой мужчина с усталым, внимательным взглядом, долго листал бумаги. Потом отложил документы, снял очки и посмотрел на меня поверх стола.
— Вы отдаете себе отчет, что заявление о преднамеренном банкротстве может затронуть и вас? По документам вы проходите как финансовый директор.
— Да, понимаю, — ответила я ровно. — Но у меня есть подтверждения, что о махинациях я не знала и действовала в рамках доверенностей, не имея доступа к ключевым счетам. И заявление о преступлении подаю именно я. Это будет учтено.
Он тяжело вздохнул, покачал головой, но бумаги заверил.
В тот же день в салоне Кирилл совершенно «случайно» задел серверную стойку. Она упала так неудачно, что жесткий диск с базой 1С, которую я вела все эти годы, треснул. Восстановить данные оказалось невозможно. Когда Андрей узнал об этом, он пришел в бешенство. Только дозвониться до меня уже не мог — я перестала брать трубку.
В это время я сидела в кабинете следователя и без спешки, пункт за пунктом, объясняла всю схему. Показывала договоры, распечатки, скриншоты, называла фамилии, даты, номера счетов. Следователь — молодая женщина с жестким, цепким взглядом — почти не перебивала. Только иногда задавала короткие уточняющие вопросы и снова делала записи.
Через два дня Андрея вызвали на допрос. Очень быстро выяснилось, что квартира в «Эдеме» была приобретена на деньги, выведенные из оборота ТОВ с нарушением закона. Лариса Павловна, числившаяся собственницей, не смогла внятно объяснить происхождение средств. Ее рассказ о «пенсионных накоплениях» развалился сразу после первого банковского запроса. Марину тоже пригласили как свидетеля. Она подтвердила, что на ее имя открывали ФЛП для вывода активов, и передала переписку.
Я как раз выходила из отделения полиции, когда передо мной внезапно возник Андрей. На улице дул холодный ветер, но он был без пальто. Лицо перекошено, на шее багровые пятна. Он резко схватил меня за плечо и дернул к себе.
— Ты хоть понимаешь, что натворила, тварь? — заорал он так, что обернулись прохожие. — Ты все разрушила! Бизнес, семью! Мать с давлением в больницу увезли!
Я не сказала ни слова. Тогда он замахнулся и ударил меня по лицу. Тыльной стороной ладони — так бьют не человека, а провинившуюся прислугу. Губа лопнула сразу. Во рту появился металлический привкус крови. Голова дернулась в сторону, но я удержалась на ногах.
И подняла взгляд к входу в отделение. Над козырьком висела камера видеонаблюдения. Красная лампочка горела ровно и спокойно.
Я провела языком по разбитой губе и улыбнулась. Кровь стекала по подбородку, капала на воротник.
— Это уже отдельная статья, Андрей, — произнесла я тихо. — Камеры все записали. Теперь ты точно не отвертишься.
Он застыл. Рука еще оставалась поднятой, но в глазах уже мелькнул настоящий страх. До него дошло.
Сейчас я живу и работаю в небольшой студии в полуподвале. За окном видны только ноги прохожих да колеса припаркованных машин, зато внутри тепло и спокойно. На стенах развешены образцы тканей, на стеллажах стоят баночки с красками, на столе лежит макет нового проекта.
Свою студию интерьеров я открыла полгода назад. Без громкой вывески, без рекламы, без пафоса. Первые клиенты пришли по рекомендациям, потом начали советовать меня друзьям и знакомым. Оказалось, людям не всегда нужны блестящие салоны с дорогими буклетами. Им нужен кто-то, кто внимательно выслушает, поймет, что именно им важно, и сделает красиво. Сейчас запись у меня расписана почти на два месяца вперед.
Кирилл заходит ко мне почти каждый день. Иногда приносит кофе, иногда — булочки из маленькой пекарни за углом. Мы теперь работаем вместе: он делает мебель на заказ, а я придумываю и проектирую пространства. Сегодня он поставил передо мной стакан кофе и, немного помолчав, сказал:
— Андрей звонил. Просил передать, что хочет встретиться.
Я только покачала головой.
Андрей получил условный срок за мошенничество и побои. Лариса Павловна лежит в больнице после инсульта — уже второго за последние полгода. Квартира в «Эдеме» арестована, скоро ее выставят на торги, чтобы закрыть хотя бы часть долгов перед кредиторами.
Марина собрала вещи и уехала с ребенком к родителям в Сумы. Иногда мы переписываемся. Она пишет, что впервые за долгое время чувствует себя свободной. Денег у нее почти нет, живут втроем в старой однокомнатной квартире, тесно и непросто. Но, как она сама говорит, это все равно лучше, чем золотая клетка под постоянным прицелом камер и материнского контроля.
Я часто возвращаюсь мыслями к одной находке. После обыска в квартире Ларисы Павловны мне попался ее старый дневник. Тонкая тетрадь в клеенчатой обложке, исписанная мелким, нервным почерком. Я прочитала ее за одну ночь и потом до рассвета не могла заснуть.
Лариса Павловна писала: «Родила сына, чтобы удержать мужа. Муж все равно ушел. Теперь сын обязан мне всем. Он моя опора, моя защита, мой единственный мужчина. Я не отдам его ни одной женщине. Никто его не достоин».
Я закрыла тетрадь и долго сидела в полной тишине. В какой-то момент мне даже стало ее почти жаль. Она вырастила не самостоятельного мужчину, а человека, который должен был обслуживать ее страхи, обиды и одиночество. Андрей никогда по-настоящему не был свободен. Сначала он был инструментом в руках матери, потом — заложником собственных комплексов.
Но все равно это был его выбор.
Вчера мне позвонил бывший партнер Андрея и предложил сотрудничество. Я вежливо отказалась. Партнеры мне больше не нужны. Пять лет я держала над чужим делом, чужими амбициями и чужой ложью небо, которое считала настоящим. А оказалось, это был всего лишь раскрашенный картон. Он рухнул от первого же сильного порыва ветра.
И хорошо, что рухнул сейчас, а не через двадцать лет.
За ту квартиру я заплатила не деньгами. Я расплачивалась воздухом, которого мне не хватало все эти годы. Воздухом, который, как выяснилось, вообще никому не принадлежал — ни мне, ни Андрею, ни его матери.
Кирилл поставил кофе ближе ко мне и сел напротив.
— О чем задумалась? — спросил он.
Я посмотрела на разложенные образцы тканей, на бледный свет за окном, на его спокойное лицо.
— О том, что теперь у меня есть собственное небо, — сказала я. — И оно настоящее.
Он кивнул, и мы оба замолчали. В полуподвальной тишине было слышно, как наверху начинается дождь, как капли стучат по асфальту. Я глубоко вдохнула — и впервые за много лет поняла, что воздух пахнет весной.
