— Ты правда считаешь, что я тебя ненавижу? Ты сейчас это всерьёз говоришь?
— Абсолютно всерьёз, мам, — Дарья застыла на пороге, крепко прижав руки к груди.
Куртку она даже не застегнула: было ясно, что собиралась впопыхах. Лицо перекосило от злости, но за этой злостью пряталось ещё что-то — боль, обида, растерянность. Дарья с детства умела скрывать такие вещи. Только теперь у неё это не выходило.
— Я тебя поднимала одна, — голос Натальи дрогнул, но она всё равно продолжила. — Двадцать лет. Каждую гривну считала, себе во всём отказывала, лишь бы ты была одета не хуже других и училась там, где надо. А теперь ты стоишь передо мной и заявляешь, будто я тебя бросила!
— Ты меня не бросила, — глухо ответила Дарья. — Ты просто не стала рядом. Именно тогда, когда мне это было нужнее всего.
— Когда именно? Когда ты забеременела от парня, который даже утром на работу нормально подняться не мог? Или когда решила, что взрослая жизнь — это родить ребёнка, а потом ждать, что мама всё разрулит?
— Я тогда не справлялась. Мне нужна была помощь.
— А я, по-твоему, справлялась? Мне было сорок два. У меня впервые за два десятка лет появилось хоть что-то своё, хоть немного воздуха для себя. И я должна была снова вернуться к пелёнкам?
Дарья ничего не сказала. Она резко повернулась и направилась к двери. На выходе едва не зацепилась за высокий порожек — тот самый нелепый порожек, о который все вечно спотыкались. Дверь с грохотом захлопнулась, и звук долго гулял по пустому подъезду.
Наталья осталась смотреть на закрытую дверь. Всё, как обычно. Их разговоры никогда не заканчивались объяснениями, примирением или хотя бы попыткой услышать друг друга. Только хлопок двери — и тишина.
Она медленно села на табурет. Кухня была тесная, зато вымытая до блеска и по-домашнему тёплая. На холодильнике всё ещё держался магнитик из Сум — почти единственная вещь, напоминавшая о той короткой поездке. Первой и последней: полтора дня, набережная, чай в тонких стаканах и странное, почти забытое чувство, будто можно наконец вдохнуть полной грудью.
Дарье тогда исполнилось двадцать. Уже не ребёнок, но до настоящей взрослости ещё далеко. Она училась на втором курсе педагогического института: на бюджет не прошла, пришлось платить. Наталья вытягивала обучение из своей учительской зарплаты и вечерних занятий с учениками. Дарья тоже подрабатывала — в кофейне возле вокзала. Приносила домой мелкие деньги и стойкий запах молотого кофе.
А потом выяснилось, что она беременна. От Дениса.
Денис был тощий, долговязый, с острым носом и длинными неловкими руками. В глазах у него вроде бы была мягкость, но за ней — пустота. Он таскал грузы на складе стройматериалов, мог исчезнуть на двое суток, потом возвращался пьяный, хватал Дарью за руки, целовал пальцы и плакал. Только не от любви — скорее от жалости к самому себе. Наталья выдержала его месяца три, а затем просто выставила за дверь.
— Мам, я буду рожать.
— Я поняла.
— И что ты скажешь?
— Ничего. Решение твоё. Но сразу предупреждаю честно: сидеть с младенцем я не стану. Своё я уже отсидела.
— Ты же моя мать.
— Именно. Я тебя вырастила. Без мужа, без помощи, без плеча рядом. Одна. Думаешь, мне это легко далось?
— А мне, по-твоему, будет проще?
— Нет, не будет. Поэтому я и говорю заранее. Чтобы потом не было обид.
Дарья долго молчала, а потом упрямо произнесла:
— Я всё равно рожу.
— Рожай, — устало сказала Наталья. — Только потом не перекладывай это на меня.
И Наталья действительно не стала нянькой. Не то чтобы она вовсе не подходила к ребёнку: продукты покупала, объясняла, как брать малыша на руки, как купать, как пеленать. Показала один раз, потом второй, потом третий. Но на четвёртый отступила: Дарья то забывала, то делала вид, что не понимает, то просто снова плыла по течению, как привыкла с юности.
