— Ирин, я вообще-то ипотеку закрываю. Какие ещё занятия?
Дмитрий даже глаз от телефона не оторвал. Развалился на диване, закинув ноги на подлокотник, и лениво пролистывал экран с таким выражением, будто я попросила его не о кружке для дочери, а о невозможном. Хотя речь шла всего о тысяче четырёхстах гривнах в месяц.
Я стояла у кухонного проёма, сжимая в пальцах квитанцию. Листок уже помялся: я распечатала его на работе, между двумя клиентками, пока у пожилой женщины подсыхала база на ногтях, а она рассказывала мне про своих внуков. Детсад — тысяча семьсот гривен. Питание — ещё тысяча пятьсот. Итого три тысячи двести каждый месяц. Просто за то, чтобы Полину накормили обедом и научили клеить аппликации да вырезать снежинки.
— Дим, я сейчас не об ипотеке говорю. Полине нужны танцы. Набор до пятницы, мест почти нет. Тысяча четыреста гривен в месяц.
— Ну так запиши, — он небрежно махнул рукой, даже не взглянув в мою сторону.
— Мне нужны деньги, Дим. Твои деньги. Я уже оплачиваю садик, рисование, продукты, коммуналку. На ещё один кружок у меня просто не остаётся.
Только тогда он поднял на меня глаза. Потом потянулся за пультом, щёлкнул канал и снова откинулся на подушку.
— Я и так семью обеспечиваю, — произнёс он тоном человека, который объясняет очевидную истину несмышлёному ребёнку. — Двенадцать тысяч восемьсот гривен каждый месяц уходит на ипотеку. Ты хоть понимаешь, сколько это за год?
— Сто пятьдесят три тысячи шестьсот, — спокойно ответила я.
Он удовлетворённо кивнул, будто похвалил меня за выученный урок. А я эту сумму знала не потому, что восхищалась его подвигом. Просто Дмитрий повторял её при каждом удобном случае. При своей матери, когда та приезжала на выходные. При приятелях, когда мы выбирались на шашлыки. Даже при моей двоюродной сестре Люсе, которая приехала на майские и привезла Полине платье. Тогда Дмитрий сказал: «Вот, хоть кто-то помогает, а то я один всё тяну».
Я работала мастером маникюра. По восемь клиенток в день, шесть дней подряд. С девяти утра и почти до восьми вечера. К вечеру кисти немели от запястий до локтей, пальцы переставали нормально разгибаться, пока я минут десять не держала их под горячей водой. В месяц выходило около двадцати двух тысяч гривен. Из них сразу уходило: садик — три тысячи двести, рисование — тысяча сто, продукты — от восьми до девяти с половиной тысяч, коммуналка — две тысячи восемьсот зимой и примерно тысяча шестьсот летом. Одежда Полины, обувь, витамины, стоматолог — ещё две-две с половиной тысячи. Если месяц складывался удачно, оставалось около трёх тысяч двухсот. Если нет — не оставалось вообще ничего.
Зато Дмитрий платил ипотеку. И этого ему хватало, чтобы за любым столом гордо именовать себя главным кормильцем.
— Хорошо, — сказала я после паузы. — Запишу за свои.
— Вот и молодец, — улыбнулся он и снова переключил канал.
В тот же вечер я оформила Полину на танцы. Тысяча четыреста гривен ушла с моей карты. А потом я села за кухонный стол, достала из ящика старую тетрадь в клетку, которую когда-то покупала для рецептов, и начала записывать. Все расходы. Каждый чек. Каждый перевод. Дату, сумму и назначение.
Зачем я это делала, тогда ещё не понимала. Наверное, мне просто нужно было увидеть всё на бумаге. В голове цифры путались, расползались, превращались в липкую кашу, и я сама начинала сомневаться: а вдруг Дмитрий действительно несёт на себе больше, чем я?
Через неделю позвонила свекровь, Лариса. Дмитрий включил громкую связь, и из коридора я прекрасно слышала её голос:
— Димочка, ты мой хороший. Один всю семью тащишь. А Ириночка-то хоть помогает тебе?
— Ну, работает, мам. Ноготки делает.
— Ноготки, — протянула Лариса со вздохом. — Ну, хоть какое-то занятие.
Я стояла в коридоре и молча сжимала ручку, которой только что вывела в тетради: «Полина, танцы — 1 400 грн». На странице к тому моменту уже было шестнадцать строк.
Спустя два месяца тетрадь распухла до четырнадцати исписанных страниц. Мелкий почерк, аккуратные столбцы, итоговые суммы в конце каждой недели. Я садилась по воскресеньям, когда Полина уже спала, открывала калькулятор в телефоне и снова складывала расходы.
Однажды Дмитрию начислили премию — одиннадцать тысяч двести гривен. Узнала я об этом случайно: его телефон лежал на зарядке в прихожей, экран вспыхнул, и на нём появилось банковское уведомление: «Зачисление 11 200 грн. Премия».
Я даже обрадовалась. Полина как раз пошла в первый класс, и ей нужна была зимняя форма. Нормальная куртка — около двух тысяч восьмисот. Сапоги — ещё тысяча шестьсот. Две пары брюк — примерно тысяча двести. Плюс водолазки, колготки, шапка. Самый скромный подсчёт давал не меньше пяти тысяч шестисот гривен.
Я дождалась ужина. Положила Дмитрию котлету, села напротив и заговорила спокойно:
— Дим, Полине надо купить вещи на зиму. Она теперь школьница, ты сам понимаешь. Минимум пять тысяч шестьсот. Может, возьмём из твоей премии?
Он жевал, глядя куда-то в окно. На улице уже стемнело: октябрь, двор тонул в сумерках, фонарь под окном мигал тусклым жёлтым светом. Наконец Дмитрий проглотил и ответил:
— Я себе телефон куплю. Этот уже еле тянет. Рабочие чаты зависают, камера мутная, пользоваться невозможно.
— А Полинина форма?
— Ирин, ну ты же работаешь. Заработаешь. А мне телефон нужен именно для работы, это не прихоть.
