— я каждый месяц зарабатываю двадцать две тысячи гривен. Сама. Своей работой. Почти без выходных, кроме воскресенья. Вы вообще представляете, во сколько обходится садик Полины?
Лариса Павловна несколько раз быстро моргнула — так моргают люди, которых неожиданно вывели из привычной уверенности.
— Ну… — протянула она. — Тысячи полторы? Может, две?
— Три тысячи двести гривен, — спокойно сказала я. — Каждый месяц. И плачу их я. Не Дмитрий.
Она плотно сжала губы и неторопливо перевела взгляд на сына. Дмитрий сидел с пунцовыми ушами, вертел вилку между пальцами и делал вид, что изучает тарелку.
— Ира, хватит, — сквозь зубы бросил он.
— А занятия? — я не остановилась. — Танцы — тысяча четыреста. Рисование — тысяча сто двадцать. Вместе — две тысячи пятьсот двадцать гривен в месяц. Тоже из моих денег.
— Ирина, я сказал, хватит! — Дмитрий резко хлопнул ладонью по столешнице.
Стаканы звякнули, ложки дрогнули, кто-то замер с вилкой на полпути ко рту.
Я замолчала. Не потому, что испугалась. Просто из комнаты Полины доносилось тихое бормотание: дочка разговаривала со своим плюшевым медведем и сочиняла для него какую-то сказку. Я не хотела, чтобы она услышала наш спор.
Гости разошлись примерно через полчаса. Марина, прощаясь, задержала мою руку в своей чуть дольше обычного — без слов, но так, что я всё поняла. Андрей даже не взглянул Дмитрию в глаза, только быстро буркнул: «Ну, давай», — и поспешил к двери.
Скандал разразился уже ночью.
— Ты зачем мою мать опозорила? — шипел Дмитрий, стараясь не повышать голос, но от этого звучал ещё злее. — При посторонних! Она приехала к нам в гости, а ты ей устроила отчёт с цифрами!
— А она зачем меня унижала? — спросила я. — Тоже при людях. «Ноготочки подпиливает» — это, по-твоему, похвала?
— Она сказала правду!
— Правду? — я выдвинула ящик кухонного стола и достала оттуда тетрадь в мягкой обложке. — Вот она, правда. Четырнадцать страниц. Каждая гривна записана. Хочешь увидеть?
— Убери ты свою бухгалтерию, — он отвернулся к стене. — Мне это неинтересно.
Я молча закрыла тетрадь и положила её обратно в ящик. Но выбрасывать не стала.
Потом легла рядом, подтянула одеяло почти до подбородка и долго смотрела в тёмный потолок. В голове сами складывались суммы: за пять лет на ребёнка, продукты, коммуналку, бытовые мелочи и всё, что держало наш дом на плаву, я отдала больше двухсот восьмидесяти тысяч гривен. А Дмитрий всё это время платил ипотеку и носил звание кормильца, будто медаль на груди.
У меня свело челюсть. Я прижала ладонь ко рту и стиснула зубы так сильно, что заныло в дёснах.
Через три недели у свёкра, Виктора Олеговича, был юбилей — шестьдесят пять. Отмечали у них в Полтаве, в той самой квартире, где всегда пахло яблочным вареньем, старой мебелью и коврами, которые, казалось, помнили ещё молодость хозяев.
В зале поставили длинный стол. На нём лежала кружевная скатерть, которую Лариса Павловна доставала только по большим поводам. Собралось человек двенадцать: брат Дмитрия Сергей с женой Еленой, тётка Тамара из Сум, двоюродная сестра Дмитрия со взрослой дочерью и ещё несколько дальних родственников, которых я за все годы видела, кажется, второй раз.
Я привезла пирог. Ради него встала в пять утра и два часа провела у плиты: яблоки, корица, рассыпчатое песочное тесто. На продукты ушло двести сорок гривен — тоже из моего кошелька.
Поздравляли юбиляра, вручали подарки, передавали друг другу салаты и горячее. Виктор Олегович сидел во главе стола в свежей рубашке, которую ему утром выгладила Лариса Павловна. Он был из тех мужчин, которые не вмешиваются, не раздают советов и не поучают, как кому жить. За все годы я ни разу не слышала от него плохого слова в свой адрес. Единственный человек в этой семье, кто держался по-человечески.
После третьего тоста Дмитрий поднялся с рюмкой. Я смотрела, как он расправляет плечи, как кладёт свободную руку на спинку стула, как важно откашливается перед речью. Такие моменты он любил. Ему нравилось, когда все взгляды были прикованы к нему.
— За папу, — начал он. — За нашу семью. За то, что ты всегда показывал мне, каким должен быть настоящий мужчина. Я стараюсь соответствовать: содержу семью, обеспечиваю, — он скользнул по мне взглядом, — это непросто. Но я справляюсь. Так же, как когда-то справлялся ты.
Кто-то зааплодировал. Лариса Павловна закивала, блестя влажными глазами. Тётка Тамара расплылась в довольной улыбке. Елена опустила взгляд в стакан.
А внутри у меня что-то не сломалось — щёлкнуло. Будто повернулся ключ в старом замке, дверца распахнулась, а за ней оказался один холод.
Пальцы, обхватившие чашку, вдруг стали ледяными.
— Дима, — произнесла я.
Все головы разом повернулись ко мне. Тётка Тамара застыла с вилкой у губ. Елена держала чашку двумя руками. Сергей так и замер с куском пирога.
— Скажи, пожалуйста, сколько стоит садик Полины?
В комнате повисла тишина. Только на стене размеренно тикали старые часы с маятником — они висели в этом зале столько, сколько я помнила эту квартиру.
Дмитрий улыбнулся. Той самой улыбкой, которой обычно прикрывал любой неудобный разговор: мягкой, снисходительной, будто я неудачно пошутила.
— Ир, ну не сейчас.
— Именно сейчас. Ты только что при всех сказал, что содержишь семью. Назови сумму. Сколько стоит садик, куда ходит твоя дочь?
Он метнул взгляд на мать. Лариса Павловна едва заметно качнула головой: не отвечай.
— Я точно не помню, — сказал Дмитрий и пожал плечами. — Ну… тысячи полторы, наверное.
— Три тысячи двести, — ответила я. — В месяц. Плачу я. Каждый месяц. Все эти годы.
Тётка Тамара медленно опустила вилку на тарелку.
— А занятия? — продолжила я. — Танцы сколько стоят?
Дмитрий молчал и только вертел рюмку в пальцах.
