Потом она представилась — спокойно, будто боялась спугнуть разговор:
— Я жена Дмитрия. Мне нужно понять, что ест Иван.
Я тогда даже не сразу сообразила, к чему это. Стою с трубкой, думаю: странное начало для разговора. А она дальше объясняет: мол, мальчик уже трижды у них был, а за столом почти ничего не трогал. И она просто не понимает, что купить к следующим выходным, чтобы он не сидел голодный.
И вот тут я поняла: ты ведь ей вообще ничего не сказал.
Потом Наталья спросила прямо:
— Почему Дмитрий всё время водит его где-то по улицам? Вы правда считаете, что я буду против, если он придёт к нам домой?
Я не нашёлся, что ответить.
— Она вас видела, Дмитрий, — Ольга добила меня совсем спокойно. — Ещё в июне. Из трамвая. Вы стояли на набережной и ели мороженое.
Она сама мне это сказала. Днём вы были с Иваном на улице, а вечером ты ей с честными глазами рассказывал очередную историю про гараж.
— То есть она позвонила тебе… зачем? Чтобы через тебя устроить мне разнос?
— Дмитрий, она звонила узнать, чем кормить твоего сына! Я вроде понятно говорю. Ей было важно.
Я рассказала ей про физику, про то, что Иван терпеть не может, когда к нему лезут с расспросами. Она записывала. Я слышала, как у неё ручка по листу шуршит.
Я стоял перед Ольгой и молчал. Очень хотелось выдать что-нибудь резкое, защититься, уколоть её в ответ, но зацепиться было не за что.
Вся моя стройная версия о заговоре против меня развалилась на глазах, оставив меня наедине с тем, что я так старательно прятал: собственной трусостью.
────────────────────────
На работе до самого обеда я сидел над сметой по ремонту детского сада и не понимал, что вижу перед собой. Несколько раз пересчитывал одну и ту же графу, и каждый раз цифры получались другими.
К двенадцати я уже не выдержал и написал Наталье:
«Ты сегодня сможешь прийти пораньше?»
Ответ пришёл только спустя час:
«В шесть. Полина у мамы».
────────────────────────
Когда я провернул ключ в замке, из кухни потянуло тёплым запахом жареного лука. Наталья стояла у мойки и смывала пену с тарелок. Стол был накрыт. На двоих.
Я сел, но к еде даже не притронулся.
— Я был у Ольги, — произнёс я, глядя в её напряжённую спину.
— Я поняла.
— Ты звонила ей в июле.
— Звонила.
— Почему ты мне ничего не сказала? Ни тогда, ни позже?
Она перекрыла воду. Медленно вытерла руки полотенцем, повесила его на место — ровно, край к краю, как будто от этого зависело хоть что-то, — и только после этого села напротив. Ладони положила на стол так, словно собиралась подписать не документ, а приговор.
— Давай разберёмся по порядку, — сказал я, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. — В июне ты нас увидела. Поняла, что я тебе вру. Но молчала. А в четверг вдруг поставила условие: или я заканчиваю историю с Иваном, или развод. Почему именно сейчас?
— Потому что в сентябре, — сказала она тихо, но в голосе звенело такое напряжение, что у меня внутри всё сжалось, — Полина полчаса искала тебя глазами в зале среди остальных родителей.
Потом всё равно вышла и прочитала стихотворение. А вечером ходила за тобой хвостиком. А ты смотрел будто сквозь неё. И я больше не смогла.
— Да, это было плохо. Я виноват. Но это же не причина разводиться!
— Я и не собиралась разводиться, Дмитрий.
Я моргнул, окончательно потеряв нить.
— Но ты сама сказала: либо я ставлю точку в ситуации с Иваном, либо развод.
— Я помню, что сказала. — Наталья отвернулась к чёрному окну, пальцы у неё судорожно сжались. — Только сказать я хотела другое. Я хотела сказать: «Либо ты перестаёшь прятать его от меня, либо я не понимаю, как нам дальше жить».
Но из-за обиды, из-за нервов всё вышло не так. Я неделю проговаривала этот разговор перед зеркалом в ванной. Подбирала слова. А когда ты снова, совершенно буднично, наврал мне прямо в лицо… сорвалось так, как сорвалось.
— И как я должен был понять…
— А ты и не пытался понять! — она резко подняла на меня глаза, в которых уже стояли злые слёзы. — Ты услышал два слова: «точка» и «развод». И твоя удобная голова тут же перевела это как: «вычеркни сына». Так проще, правда? Я ведь права?
Я ничего не сказал.
Перед глазами всплыл вчерашний вечер: кухонный нож, который я трусливо развернул лезвием к стене, и моя уверенная, почти самодовольная мысль о том, что Наталье просто нужен повод избавиться от меня.
— Я полтора года жду, — продолжила она почти шёпотом. — А с июня — каждый день.
Каждую субботу, когда ты берёшь куртку, не смотришь мне в глаза и говоришь: «Я в гараж», я стою и думаю: вот сейчас. Сейчас он остановится у двери, повернётся и скажет: «Наташ, я не в гараж. Я к сыну».
Но ты ни разу не повернулся. Я просто смотрела, как ты завязываешь шнурки.
— Ты бы… разрешила? — выдавил я.
— Что именно разрешила, Дмитрий?!
— Ну… чтобы он приезжал. Чаще. Не тайком.
Она коротко рассмеялась. Горько, без малейшей улыбки.
— Господи… Да я бы сама с вами поехала на эту вашу набережную! Я бы пирожков напекла вам в дорогу. Да, он мне не родной по крови, и я ему не мать. Но он твой сын. А ты мой муж.
И Полина — его сестра. Это нормальная семья, Дмитрий. Это всем понятно. Всем, кроме тебя.
— Но в марте… ты же сама сказала: «Не в эти выходные».
— У Полины тогда температура была тридцать девять, я еле на ногах держалась! Я сказала: «Не в эти». Я имела в виду: «Давай в следующие»!
Я закрыл глаза.
Я вспомнил тот вечер. Коридор. Телефон в руке. Палец, зависший над экраном. И то, с какой лёгкостью я тогда решил, что это отказ. Даже не решил — обрадовался, потому что получил удобное оправдание.
Одной усталой фразы жены мне хватило, чтобы спрятаться обратно в свою раковину и снова уйти в несуществующий гараж.
— А карта? — спросил я и тут же почувствовал отвращение к самому себе: до чего жалкая попытка обороны.
— У тебя есть отвратительная привычка оставлять телефон разблокированным на диване. Заходишь в приложение, экран светится. В мае ушло девятнадцать тысяч гривен, в июне — двадцать. Я же не слепая, Дмитрий, я всё видела. — Она устало выдохнула. — И дело вообще не в деньгах. Если бы Ивану не хватало на репетитора, я бы сама переводила ему со своей зарплаты. Дело в тебе.
Она наклонилась вперёд и посмотрела так, будто видела меня насквозь.
— Ты хоть понимаешь, что ты говорил ему все эти полтора года? Не словами — поступками. Каждый украденный час, каждая встреча по углам означала одно: «Ты мой секрет. Ты неудобство. Моя новая жена тебя не примет, поэтому мы будем прятаться».
Вчера он написал тебе: «Маме не звони». Он у тебя, у собственного отца, просил разрешения просто существовать. Понимаешь? Просто прийти в дом, где у него вообще-то есть законная кровать и младшая сестра.
Я опустил взгляд на её руки. Они лежали на столе — маленькие, уставшие. Большой палец левой руки с силой давил на костяшку правой. Наталья так делала только тогда, когда ей было действительно больно.
— Сколько он ещё должен был ждать на улице, прежде чем ты признал бы его? До тридцати? — спросила она уже совсем тихо. — Скажи. Я правда хочу понять твою логику.
Про Сергея у меня всегда был готов ответ. Про гараж. Про тайные переводы. Про то, что Наталье якобы тяжело принять чужого ребёнка. В голове всё это было выстроено идеально, до последнего кирпичика.
Я открыл рот.
И с ужасом понял: на этот её вопрос у меня нет ничего. Вообще ничего. Ни одной фразы.
Впервые за полтора года мне оказалось нечем прикрыть собственную ложь.
────────────────────────
В ту пятницу никакого чудесного примирения не случилось. Где-то внутри я всё ещё надеялся, что после разговора Наталья скажет хотя бы: «Ладно» — или просто: «Пойдём спать».
Но она молча поднялась, собрала нетронутые тарелки, поставила их в раковину и сказала жёстко:
— Я пока не могу. Не сегодня.
Я ушёл спать в большую комнату. Диван так и оставался разложенным после Ивана, а постельное бельё ещё пахло кондиционером и каким-то чужим холодом.
На подлокотнике одиноко белела зарядка, которую сын забыл в спешке. Я долго перекатывал её в пальцах, а потом аккуратно положил обратно на то же место.
