Так на вешалке и оставила. Одиннадцать лет висел — никому пальцем притронуться не позволяла. Уже серым стал от пыли, а она всё одно: пусть будет. Я на него каждый день натыкаюсь. Ты понимаешь, о чём я?
— Понимаю, — тихо сказал Андрей.
— Да ничего ты не понимаешь!
В этот момент репродуктор над платформой захрипел и металлическим голосом объявил, что до отправления поезда остаётся две минуты. Из тамбура девятого вагона высунулась проводница, качнула фонариком и крикнула:
— Пассажиры, быстрее, посадка заканчивается!
Андрей защёлкнул замки чемодана, подхватил его и поставил ногу на ступеньку. Потом обернулся к Наталье и протянул ей руку. Широкую, тёплую, с тёмным следом мазута возле большого пальца — ту самую руку, которую она знала лучше собственной.
— Только без этого твоего «разведусь», Наталья. Просто скажи, как есть.
Она стояла под дождём на блестящем перроне, без зонта, и холодные струйки забирались ей под воротник. Состав глухо звякнул сцепками и дрогнул.
Одна её тапка с пушистым помпоном съехала со ступеньки. Андрей успел схватить её за локоть и почти силой втянул внутрь тамбура.
— Только не говори ничего, — буркнула она, смахивая с рукавов воду. — Я ещё не сказала, что передумала.
— Ты уже в поезде. Значит, сказала.
— Я здесь только потому, что тут не льёт!
Проводница окинула их усталым взглядом, опустила фонарь и, проходя мимо, пробормотала:
— Третье купе. Верхние места.
В купе Наталья устроилась у окна, стянула промокшие домашние тапки, а Андрей без лишних слов раскрыл чемодан и вынул резиновые шлёпанцы. Тридцать восьмой размер. Сели как надо.
— И откуда знал? — недовольно спросила она.
— Двадцать восемь лет обхожу твою обувь в прихожей. Трудно было не запомнить.
На столике мигнул телефон. Сообщение от Полины: «Ну?!!!» Наталья медленно набрала одним пальцем: «Едем. Борщ в холодильнике. Дениса не пускай». Отправила и перевернула телефон экраном вниз.
— У меня одно условие, — произнесла она, разглядывая свои ноги в резиновых шлёпанцах. — Я не обещаю, что никогда больше не скажу слово «развод». Я живая, могу сорваться, могу ляпнуть. Но если скажу — ты не хватаешь чемодан и не уходишь. Ты смотришь на меня и спрашиваешь: «Наталья, что случилось?»
— А если я в этот момент газету читаю?
— Значит, бросаешь газету.
Андрей несколько секунд молчал. Потом сунул руку во внутренний карман куртки и достал тот самый листок, сложенный вчетверо, который утром лежал на кухонном столе. Приоткрыл дверь купе и протянул бумагу проходившей мимо проводнице.
— Хозяйка, возьмите на растопку.
— У нас титан электрический, — сухо ответила та.
— Тогда просто выбросьте.
Дверь купе снова закрылась. Поезд разгонялся, и за окном потянулись размытые дождём огни. Где-то там оставалась улица Дениса. И крыша у него, конечно, ни капли не протекала.
— Что ты на меня смотришь? — спросила Наталья.
— Смотрю.
— Двадцать восемь лет не смотрел, а теперь вдруг понадобилось?
— Догоняю упущенное, — сказал Андрей.
Она уже приготовила колкий ответ, честное слово, язык сам просился. Но вместо этого Наталья потянулась к нему и поправила воротник рубашки, вывернутый после дождя. И рука её задержалась у его шеи чуть дольше, чем было нужно.
