Даниил заговорил о ДНК-тесте спустя всего сорок минут после того, как на свет появилась наша дочь.
Я всё ещё лежала на узкой больничной кровати под лёгким одеялом. Тело гудело после родов, голова плыла от боли, усталости и лекарств, а внутри вдруг стало непривычно пусто и тихо. Медсестра недавно забрала Киру на первый осмотр, и мне хотелось только одного — закрыть глаза хотя бы на несколько минут. Но Даниил стоял у окна, глядя в тёмное стекло. В отражении были видны его сведённые плечи и напряжённая спина.
— Я хочу сразу расставить всё по местам, — произнёс он.
Мне показалось, что я ослышалась.
— Что именно ты собрался расставлять?
— Вопрос отцовства.
Он сказал это спокойно, почти официально, тем самым тоном, которым обычно обсуждал рабочие отчёты или ошибки сотрудников. Словно речь шла не о нашей новорождённой дочери, а о каком-то сомнительном пункте в контракте.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — спросила я.
— Понимаю. Если тебе нечего скрывать, тебя не должен пугать тест.
Эта фраза прозвучала слишком готовой. Будто он заранее выучил её наизусть. Может быть, повторял по дороге в роддом, пока вёз меня со схватками. А может, носил это подозрение все девять месяцев — улыбался на УЗИ, выбирал вместе со мной детскую кроватку, прикладывал ладонь к моему животу и всё это время сомневался.
Я отвернулась лицом к стене.
Где-то за перегородкой плакал чужой младенец. В коридоре загрохотали колёса каталки, кто-то тихо рассмеялся, звякнул металл. Обычная больничная жизнь шла своим чередом, будто мой муж только что не разрушил всё, что мы строили семь лет.
— Почему? — выдавила я.
— Кира родилась раньше.
— Всего на две недели.
— И врач сначала говорил другую дату зачатия.
— Он называл примерный срок, Даниил. Примерный.
Он плотно сжал губы.
— В мае ты уезжала на конференцию.
Вот тогда всё стало ясно. Та командировка в Сумы: три дня докладов, гостиница недалеко от вокзала, бесконечные лекции. По вечерам я звонила ему по видеосвязи, показывала номер, жаловалась на шумный кондиционер и скучала по дому. А через месяц тест на беременность показал две полоски.
— Значит, ты решил, что я изменила тебе там? На конференции?
— Я ничего не решил, — ответил он. — Я хочу знать наверняка.
— А если анализ подтвердит, что отец ты?
— Тогда просто забудем этот разговор.
Я посмотрела на него и неожиданно ощутила странное, почти ледяное спокойствие. Наверное, так бывает в квартире после того, как трубу уже прорвало, вода залила все комнаты, и спасать больше нечего.
— Хорошо, — сказала я. — Сделаем тест.
Он, кажется, ждал истерики, слёз, отказа, обвинений. Моё согласие его не успокоило. Наоборот, лицо стало ещё более жёстким.
На следующий день Даниил пришёл с набором из частной лаборатории. Обычная проверка показалась ему недостаточно убедительной, поэтому он заказал расширенное исследование. В коробке лежали пробирки: для ребёнка, для предполагаемого отца и ещё для близкого родственника по отцовской линии.
— А третья зачем? — спросила я.
— Для дополнительного подтверждения родства. Попрошу отца сдать образец.
Речь шла о его отце — Константине Сергеевиче.
