В ту субботу я снова набрала лишних продуктов. Застыла перед витриной, глядя на варёную колбасу — именно такую любит Григорий. Стояла и решала: положить в корзину или пройти мимо. В итоге всё равно купила. Вернулась домой, разобрала пакеты, открыла холодильник — а там уже лежит такая же палка, только начатая, ещё с позавчера. Я молча прикрыла дверцу и опустилась на кухонную табуретку. Сижу. В квартире ни звука. Только холодильник ровно гудит в тишине.
По утрам я завариваю себе чай. Одна. Потом выхожу за покупками. Потом что-нибудь готовлю. Потом включаю телевизор, чтобы хоть какой-то голос был в доме. Вечером ложусь спать. И назавтра всё повторяется. Иногда звоню Наталье. Иногда сама иду к ней. Бывает, она заглядывает ко мне. Но от этого одиночество никуда не девается.
Григорий перебрался на дачу ещё в конце апреля. А на дворе уже середина июня. За всё это время он появлялся дома всего четыре раза. И каждый раз ненадолго — часа на два, максимум на три. Брал еду, чистые вещи, какие-то инструменты и снова уезжал.
В последний свой приезд он искал удлинитель. Я напомнила, что он лежит в кладовке, за банками. Григорий нашёл его, сунул в сумку, выпил чашку чая и сразу засобирался. Даже толком рядом не посидел.
Я не имею ничего против дачи. Наоборот, когда-то я сама её очень любила. Купили мы этот участок в девяносто восьмом, как раз тогда, когда Артём пошёл в первый класс. Тогда там и смотреть было не на что: шесть соток, трава почти по пояс да пара старых деревьев.
Григорий всё поднимал своими руками. Сначала поставил времянку, потом небольшой домик, позже сложил баню. Я занималась цветами, сажала клубнику, смородину. Каждое лето мы туда выбирались. Артём носился по участку, загорал, ловил кузнечиков в траве. Хорошие были годы, тёплые.
А теперь всё стало совсем другим.
Григорий ушёл на пенсию в прошлом году. Ему шестьдесят шесть. Я закончила работать раньше — мне сейчас шестьдесят три. Всю жизнь провела в небольшом магазине: сперва стояла за прилавком, потом стала заведующей.
Когда увольнялась, всё представляла себе иначе. Думала: наконец-то поживём для себя. Съездим куда-нибудь, может, в санаторий, может, во Львов. Я ведь всю жизнь мечтала побывать во Львове. Григорий не раз обещал: «Вот выйду на пенсию — обязательно поедем». Но так мы никуда и не выбрались.
С первым же тёплым днём он укатил на дачу. Сказал, что надо вскопать грядки и посадить картошку. Я возражать не стала. Картошка — дело нужное. Через неделю он приехал за продуктами. Потом снова через неделю. А потом позвонил и сообщил, что останется подольше: парник, мол, надо доделать. Я ответила: «Хорошо». А что ещё мне было говорить?
В четверг я всё-таки собралась и поехала сама. Электричка отходила в десять сорок, потом нужно было пересесть на автобус, а от остановки ещё полтора километра идти пешком. На дорогу ушло около двух часов. Я взяла с собой сумку с продуктами, хотя он меня ни о чём не просил. Просто поехала — и всё.
У калитки Григорий встретил меня радостно. Заулыбался, засуетился, будто я приехала не к себе, а в гости. Сразу повёл показывать участок. Сначала новый парник — большой, из поликарбоната, с форточками, которые открываются сами. Потом грядки — ровные, аккуратные, словно по шнуру вымеренные. Потом яблони, которые он подвязал. Потом бочку для полива, приспособленную под дождевую воду.
— Хорошо у тебя получилось, — сказала я. — Красиво.
Он довольно кивнул.
Я разулась и вошла в домик. Внутри было прибрано. Посуда чистая, постель застелена, вещи сложены. На столе стояли хлеб, соль и чайник. В углу — его ботинки. На гвозде висела куртка. Всё лежало на своих местах. Только ощущение было такое, будто я попала в чужой дом.
Я присела на табуретку. Григорий заварил чай. Мы сидели друг напротив друга и пили молча не сразу — он принялся рассказывать. Про парник. Про соседа Дениса, который тоже проводит на даче всё лето. Про яблони, которые в этом году, по его словам, должны дать хороший урожай. Я слушала, кивала и всё ждала момента, чтобы спросить главное.
Потом всё-таки не выдержала:
— Григорий, а домой ты когда собираешься?
Он замолчал и отвёл взгляд, будто заранее знал, что ответ мне не понравится.
