Я снова разложила деньги на кухонном столе и пересчитала их, хотя результат был заранее понятен. В кошельке набралось всего около двухсот гривен: немного мелочи да две мятые купюры по пятьдесят. До пенсии оставалось больше недели, а впереди — хлеб, молоко, лекарства и коммунальные платежи. И как ни складывай, всё равно выходило одно: не хватает.
Анатолий появился на кухне, вытирая ладони старым полотенцем. Почти весь день он провёл в гараже, возился с машиной, но толку от этого было мало. Авто давно просилось в ремонт, а на нужные детали денег всё равно не находилось.
— Опять считаешь? — спросил он и опустился на стул напротив.
Я промолчала. На него в последнее время было больно смотреть. За год он заметно сдал, хоть и старался держаться, как прежде. Всё такой же подтянутый, собранный, привыкший быть при деле. Только настоящей работы давно не было, а редкие подработки он всё равно искал, будто не мог смириться с бесполезностью ожидания.
— Галина, — тихо окликнул он. — Чего молчишь?
— А что говорить? — я сдвинула монеты в кучку. — Считать уже нечего.
Он тяжело откинулся на спинку стула. Между нами лежали квитанции: электричество, газ, вода, телефон. Вместе — почти половина пенсии. На продукты что-то оставалось, но только на самое простое. Ни на подарки внукам, ни на дрова для дачи, ни на случайный поход в аптеку сверх обычного.
— Надо что-то менять, — сказала я.
— Что именно? — Анатолий посмотрел устало. — Всё и так ясно. Пенсия вот она. Работать полноценно я уже не могу, возраст. Ты тоже не девочка.
— Значит, от чего-то придётся отказаться.
Он не ответил. Просто стал аккуратно выравнивать квитанции, будто порядок на столе мог хоть немного исправить нашу жизнь.
Анатолий никогда не любил жаловаться. Всю жизнь тянул на себе всё, что приходилось: завод, смены, переработки. Я до сих пор помню, как он возвращался домой в мазуте, еле держался на ногах, но за стол не садился, пока не умоется и не переоденется. Потом шёл к детям: проверял уроки, чинил поломанную игрушку, играл, если у него ещё оставались силы. Он был хорошим отцом. И я тоже очень старалась быть хорошей матерью.
Детей у нас было двое: Денис и Валерия. Денис появился на свет, когда Анатолию было двадцать восемь, а мне — двадцать три. Когда сын подрос и пошёл в садик, я устроилась в школу, взяла первый класс. После уроков бежала за ним, потом спешила на вечерние курсы. Всё казалось: ещё немного — и станет легче. Вот только это «немного» так и не наступило.
Мы всегда помогали детям. Денису — с жильём. Валерии — со свадьбой. Внукам — с одеждой, игрушками, кружками. Не записывали, не подсчитывали, не жалели. Нам казалось, что дети — главное, а о себе можно подумать позже. Когда выйдем на пенсию. Когда всё устроится. Когда будет спокойнее.
Это «потом» пришло. И выяснилось, что для себя мы ничего не отложили.
— Может, к Денису зайти? — осторожно произнесла я.
Анатолий поднял на меня взгляд, и я сразу поняла: ему неприятна сама мысль.
— Зачем?
— Просто поговорить. Может, посоветует что-нибудь. Он ведь у нас сообразительный, вон как в своей фирме поднялся.
— В фирме подняться — одно, а родителей поддерживать — совсем другое, — глухо сказал он. — Ты думаешь, он не понимает, что нам тяжело? Понимает. Только делает вид, будто не замечает.
Я не стала возражать. Анатолий был прав.
