Дождь, казалось, не собирался стихать вовсе: серый, липкий, холодный, он с утра до вечера шуршал по крыше и сбивал с берез последние рыжие листья.
В тот вторник Андрей остался дома. На пилораме вышел из строя подъемный механизм, и он с самого утра ждал сварщика из райцентра. Устроившись за кухонным столом, он ковырял старым, засаленным ножом битое яблоко, вырезал потемневшие места и, как всегда, ворчал себе под нос, но так, чтобы Наталья непременно слышала:
— Ты чего свет в сенях оставила? Лампочка с утра зря горит! Сорок ватт каждый час мотает! Ты, что ли, за электричество платить станешь из своей библиотечной зарплаты? Совсем совесть потеряла, нахлебница…
Договорить он не успел.
За калиткой глухо заворчал автомобильный мотор. Потом хлопнула дверца. Спустя минуту по крыльцу прошли твердые, уверенные шаги — не деревенские, чужие. В дверь постучали коротко, сухо, по-деловому.
Андрей нахмурился, раздраженно сунул нож в карман.
— Кого еще принесло в такую грязь? Неужто сварщик дополз…
Он резко распахнул дверь.
Но на пороге стоял вовсе не рабочий в промасленной робе. В полутемные сени вошел высокий, солидный мужчина лет пятидесяти: идеально выглаженное пальто цвета мокрого графита, темный шелковый шарф, очки в тонкой титановой оправе. В руке он держал тяжелый кожаный портфель с кодовыми замками. От незнакомца веяло дорогим одеколоном, свежей кожей и промозглым осенним воздухом.
— Добрый день, — произнес он спокойно, внимательно оглядев Андрея. — Подскажите, здесь проживает Наталья Дмитриевна Костромина, урожденная Соколова?
— Здесь, — буркнул Андрей и машинально расправил плечи, загородив проход. — Моя жена. А вы, собственно, кто? Если с проверкой, то зря приехали: у меня все налоги уплачены, бумажка к бумажке.
Гость вынул из внутреннего кармана строгую визитную карточку с гербовым тиснением.
— Я не из проверяющих органов. Я нотариус Киевской нотариальной палаты, Воронов Алексей Юрьевич. Прибыл лично в связи с наследственным делом особой важности. Разрешите войти? Беседа носит конфиденциальный характер и касается вашей супруги.
Андрей растерялся. Одно только сочетание «киевский нотариус» подействовало на него почти завораживающе: в голове сразу мелькнули деньги, имущество, выгода. Он отступил в сторону.
— Ну… проходите, раз так. Наталья! Слышишь? Иди сюда! К тебе из Киева приехали.
Наталья вышла из кухни, поспешно вытирая влажные руки о передник. Увидев незнакомого городского мужчину, она словно сжалась и прижалась спиной к бревенчатому косяку, будто заранее ждала упрека, наказания или новой беды.
— Здравствуйте…
Нотариус снял перчатки, окинул взглядом скромную деревенскую кухню: стол под старой клеенкой, печь, дешёвую фланелевую кофту на плечах хозяйки. Потом чуть склонил голову — с таким уважением, какого Наталья в этом доме давно не видела.
— Здравствуйте, Наталья Дмитриевна. Найти вас удалось с большим трудом, через архивы органов опеки. Позволите присесть?
Андрей засуетился, ладонью смахнул со стула яблочные крошки и сам тут же плюхнулся напротив, вытянув шею. В маленьких колючих глазах у него вспыхнул жадный блеск.
— Садитесь, конечно, садитесь! Только что за дело такое? У Натальи отродясь никакой родни не было. Круглая сирота, за душой ни гроша. Наверное, ошибка вышла, гражданин нотариус.
Воронов будто и не услышал его слов. Он поставил портфель на стол, щелкнул металлическими замками и достал плотную темно-синюю папку с гербовой печатью.
— Ошибки нет, — ровным голосом сказал он. — Три месяца назад, шестого июля, скончался Соколов Сергей Павлович. Ваш родной отец, Наталья Дмитриевна.
Наталья побледнела. Воздух будто застрял у нее в груди. Внутри что-то оборвалось и провалилось в глухую пустоту. Ноги стали ватными, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.
— Отец?.. Но он ведь… он же пропал в экспедиции сорок лет назад… Мама говорила…
— Он не погиб и не исчез добровольно, — мягко ответил нотариус. — В начале восьмидесятых их группу накрыло обвалом на труднодоступном скальном перевале в Карпатах. Ваш отец чудом остался жив. Почти два года он провел в закрытом госпитале после тяжелых травм и полной потери памяти. Когда память начала возвращаться, а позже он смог добраться до вашего поселка, вашей матери уже не было в живых, а вас к тому времени увезли неизвестно куда. Он искал вас всю оставшуюся жизнь, Наталья Дмитриевна. До последнего дня.
Наталья закрыла лицо ладонями. Плечи ее мелко задрожали, но плакала она беззвучно. Двадцать лет она жила с мыслью, что никому не нужна, что ее бросили, забыли, вычеркнули, как сорную траву у обочины. А ее все эти годы искали.
