Он словно и правда не отдавал себе отчета, насколько чужеродно и безобразно это смотрится со стороны.
— Чай поставишь? — кинул он Ирине, даже не обернувшись, пока Полина с важным видом раскрывала перед ним дневник.
Ирина поставила чайник.
А потом весь оставшийся вечер ненавидела себя за это. Не за воду, не за чашки, не за сам чай. За то, что снова промолчала.
Андрей устроился за столом так, будто никогда отсюда и не уходил. Ел макароны с котлетами, оживленно пересказывал детям, как у них на работе «какой-то тип на погрузчике едва ворота не сложил». Полина и Денис хохотали. Ирина сидела рядом, слушала этот привычный мужской голос и чувствовала, как внутри поднимается тяжелая, липкая злость.
Ему было хорошо. Слишком хорошо.
Он уходил тогда, когда ему захотелось. Появлялся, когда ему было удобно. Уже не муж, уже не полноценная семья, но все еще с теплой кухней, тарелкой еды и негласным правом сидеть тут, потому что «я же к детям пришел».
И действовал он при этом очень аккуратно. Даже умно. Не тянул к ней руки, не пытался обнять, не заводил разговоров из серии «а может, попробуем заново». Один раз даже донес свою тарелку до мойки — почти демонстративно, будто показывал: видишь, я не наглею. Я просто отец. Просто зашел, посидел с детьми, выпил чаю.
Но именно в этом и заключалась его наглость.
Не громкая, не грубая, не такая, на которую можно сразу крикнуть в ответ. А тихая, тягучая, бытовая. Он будто снова прорастал в квартиру, из которой сам ушел, занимал место не силой, а привычкой. Потому что здесь было тепло. Удобно. Накормят. Не выгонят.
После второго такого «семейного» ужина Ирина осталась на кухне одна и долго терла сковородку, хотя та уже давно была чистой. И вдруг поймала себя на совершенно будничной мысли: если Андрей в пятницу опять заявится, надо бы хлеба купить побольше.
Она замерла с мокрой губкой в руке.
А потом ее так резко накрыло злостью на саму себя, что она со всей силы швырнула губку в раковину.
Вот этого она боялась больше всего. Даже не его возвращений. Не его самоуверенности. А себя рядом с ним. Ту прежнюю Ирину, отточенную годами: подвинуть тарелку, налить чай, разогреть ужин, промолчать, не устраивать сцену. Потому что дети. Потому что мир. Потому что «ну зачем сейчас портить вечер».
На следующий день Ирина встретилась с Мариной в небольшом кафе неподалеку от поликлиники. Марина влетела внутрь в объемном пуховике, бросила сумку на свободный стул и, даже не сняв шарф, заявила:
— Вчера по телефону у тебя был голос человека, который либо кого-нибудь придушит, либо купит козу и уедет жить в село. Давай выкладывай.
Сначала Ирина рассказывала почти насмешливо, с раздраженной кривой улыбкой. Про вилки. Про полку. Про суп. Про то, как Андрей появляется с соком для детей, а потом спокойно усаживается ужинать, словно просто немного задержался после работы и наконец добрался домой.
Марина слушала, не перебивая. Только один раз тихо выругалась, когда Ирина дошла до истории со столовыми приборами.
— И ты что? — спросила она наконец.
— А что я? Терплю. Ради детей.
— Прекрасная стратегия, — сухо сказала Марина. — И дальше как? По вторникам у него суп, по четвергам котлеты, по воскресеньям блинчики? Очень комфортный развод у мужика выходит.
Ирина болезненно поморщилась.
— Ну а как мне быть? Запретить ему приходить? Дети и так переживают…
— Подожди, — перебила Марина. — Ты сама чего хочешь? Не в общем, не «как правильно», а конкретно ты. Хочешь, чтобы он виделся с детьми? Отлично, пусть видится. Никто не мешает. Но если ты собираешься дальше жить, выстраивать свою жизнь и спокойно дышать в собственной квартире, не держи бывшего мужа на кухне в роли недомужа.
Эта фраза попала точно в больное место.
Ирина молча крутила ложечку в чашке с уже остывшим чаем.
— Я боюсь, что дети подумают, будто я злая. Будто я отца от них отталкиваю.
— А сейчас они что видят? — Марина наклонилась ближе. — Что папа ушел, но все равно может приходить на готовенькое? Что мама будет стоять между ними и ним с кастрюлей в руках? Ир, отец для детей — это не бывший муж, которому бесплатно подают ужин.
Ирина не нашла, что возразить.
Потому что именно это и было самым страшным. Даже не поведение Андрея. А то, с какой пугающей легкостью она сама снова соскальзывала в старую роль: накрыть, поставить, разогреть, выдержать. Ради детей. Ради спокойствия. Ради того, чтобы не оказаться «той самой бывшей», которая якобы мешает отцу общаться с ребенком.
— Пойми одну простую вещь, — уже мягче сказала Марина. — Если ты сейчас не обозначишь границы, никакого развода у тебя по-настоящему не будет. Просто появится новая форма его удобства. Он уже не муж, не несет прежней ответственности, не помогает как партнер, зато у него остается кухня, где его терпят и кормят.
Вечером Ирина вернулась домой и на несколько минут задержалась в прихожей. Она смотрела на крючок у стены — тот самый, куда Андрей всегда вешал свою куртку. Сейчас крючок был пуст. Но сам факт, что она уже заранее представляла, как он в следующий раз машинально повесит туда одежду, вызвал в ней новую волну раздражения.
Следующий раз наступил в пятницу.
Андрей пришел примерно к семи. В руках у него снова был пакет — на этот раз бананы и сок. Будто где-то существовал стандартный набор «хорошего папы, который заглянул по дороге».
— О, у вас как раз ужин? — сказал он, просунув голову на кухню.
Ирина вытерла ладони о полотенце. Дети тут же оживились и вскочили со своих мест.
— Папа пришел!
Андрей улыбнулся, поставил пакет на столешницу и уже привычным движением потянулся к стулу.
— Ну что, чем сегодня угощаете?
И вот в этот момент Ирина не взяла из шкафа четвертую тарелку.
Даже не шелохнулась.
Андрей сел, оглядел стол и только через пару секунд понял, что перед ним ничего нет.
— А мне? — спросил он сначала почти шутливо, словно это была какая-то мелкая забывчивость.
Ирина посмотрела на него спокойно. Даже слишком спокойно.
— С детьми общайся сколько угодно. Забирай их на выходных, гуляй, води в кафе, в парк, в кино. Но ужинать здесь, будто мы все еще семья, ты больше не будешь.
На кухне на миг стало так тихо, что Денис перестал стучать ложкой по тарелке.
Андрей моргнул.
— В каком смысле?
— В самом прямом, Андрей. Ты приходишь к детям — хорошо. Но не на мой ужин. И не в мою кухню, как к себе домой.
Он медленно откинулся на спинку стула. Сначала на лице проступило недоумение, потом — раздражение.
— Ты это сейчас серьезно?
— Абсолютно.
— То есть ты запрещаешь мне быть с детьми?
— Нет. Я запрещаю бывшему мужу пользоваться моей квартирой, моей едой и моим терпением тогда, когда ему удобно. То есть тебе.
Полина подняла глаза от тарелки. Она уже поняла, что сейчас будет ссора. Денис переводил взгляд с матери на отца и явно не понимал, что происходит.
Андрей коротко усмехнулся. Уже зло.
— Отлично. Вот оно началось. Конечно. Стоило тебе чуть прийти в себя — и сразу пошло: мое, мне, я.
— Да, мое, — ровно ответила Ирина. — Особенно после того, как ты вынес из моей квартиры даже вилки.
— Ой, только не начинай.
— Нет, как раз начну. Ты забрал из этого дома все, к чему смог прицепить фразу «я покупал». А теперь сидишь за моим столом и правда не понимаешь, почему мне противно смотреть, как ты ешь мой ужин с видом хозяина?
Андрей резко поднялся.
— Я, вообще-то, к детям пришел.
— Вот к детям и приходи. Не прикрывайся ими там, где тебе просто удобно.
— Ты сейчас сама делаешь из меня чужого человека!
— Нет. Это ты решил, что можешь по-прежнему ужинать здесь, когда захочешь.
Он уже почти сорвался на крик:
— Детям нужен отец!
И тут Ирина тоже не выдержала.
— Видеться с детьми я тебе не запрещаю! Я запрещаю бывшему мужу пользоваться мной и моим терпением!
