И вот как раз в этот момент директор вдруг произнёс моё имя.
— Кира получает путёвку на двоих к морю, на курорт!
Сначала я даже не поняла, что речь обо мне. Сидела, будто меня оглушили, и смотрела перед собой. Потом под столом крепко сжала пальцы в кулаки, потому что слёзы уже подступали к глазам, а расплакаться при всём отделе было бы совсем невыносимо. Люди вокруг зааплодировали, кто-то улыбался, кто-то хлопал меня по плечу, поздравлял. А у меня в голове крутилась только одна мысль: тепло, вода, солнце и хотя бы несколько дней вдали от этой промёрзшей квартиры.
Марина Сергеевна встретила известие без радости. Она выслушала меня, сжала губы в тонкую линию и недовольно прищурилась.
— Путёвка, значит, — протянула она. — Её бы продать. Деньги в дачу пустили бы, куда полезнее.
— Она именная, — быстро сказала я, хотя сама не была уверена, правда ли это. — Продать её нельзя. Мы с Максимом едем вдвоём.
За много месяцев это был, кажется, первый случай, когда я не промолчала и не уступила ей сразу. Свекровь явно не ожидала такого ответа. Она посмотрела на меня с удивлением, но спорить не стала.
Когда мы прилетели на курорт, я словно впервые за последний год смогла нормально вдохнуть. Тёплый воздух касался кожи, море шумело совсем рядом, песок под ногами был светлый и мягкий. Я стояла на берегу, зажмурившись от солнца, и чувствовала, как изнутри понемногу уходит то постоянное напряжение, в котором я жила день за днём.
Но Максим, похоже, решил сделать всё, чтобы даже этот короткий отдых превратился для меня в испытание.
Началось с того, что он вспыхнул из-за официанта. Тот всего лишь принёс мне коктейль и вежливо улыбнулся.
— Чего он на тебя так смотрит? — зло процедил Максим. — Ты ему что, подмигивала?
— Максим, он просто обслуживает гостей. Он вежливый.
— Ага, знаю я эту вежливость.
Потом он набросился на инструктора по плаванию, который объяснял мне, где можно посмотреть рыб и красивые камни под водой. Следом устроил уродливую сцену из-за загорелого мужчины, попросившего меня сфотографировать его жену и детей на фоне заката. Человек, которому годами было совершенно всё равно, где я, почему задержалась и как себя чувствую, вдруг стал следить за мной, как конвоир. Он ходил за мной следом, резко хватал за запястье, требовал объяснений за каждый взгляд, за каждую улыбку, за любое случайное слово.
— Ты другой стала, — шипел он сквозь зубы. — Нарядилась, вертишься перед всеми. Для кого стараешься?
Я смотрела на него и не могла понять, вижу ли его впервые или, наоборот, наконец-то вижу по-настоящему. Передо мной стоял тот самый мужчина, которого я столько времени считала спокойным, свободным, великодушным. Только оказалось, что его равнодушие было не свободой. Просто раньше никто не обращал на меня внимания. А стоило другим людям посмотреть в мою сторону — в нём проснулся собственник. Ему было безразлично, счастлива ли я, сыта ли, тепло ли мне. Зато ему было очень важно, чтобы я принадлежала только ему.
В последний вечер я устроилась на балконе нашего номера и долго смотрела на тёмную гладь воды. Максим в комнате копался в чемоданах. Я краем глаза заметила, что он ведёт себя странно: слишком торопливо перекладывает вещи, что-то прячет, избегает моего взгляда. Но спрашивать не стала. Мне хотелось удержать хотя бы остатки тишины перед возвращением домой, туда, где снова ждали холод, его мать и вечное чувство чужого угла.
Утром всё произошло в аэропорту.
Мы стояли в очереди на досмотр, когда один из сотрудников остановил Максима и попросил открыть багаж. Муж в тот же миг побледнел. Я заметила, как у него задрожали пальцы, когда он потянулся к замку. Чемодан раскрыли — и под одеждой, завёрнутые в полотенца, обнаружились редкие кораллы и большие раковины, которые категорически запрещалось вывозить.
Нас сразу развели по разным помещениям. Я сидела там долго, будто оглушённая, и никак не могла собрать мысли в одно целое. В голове было пусто. Потом дверь открылась, и на пороге появился Максим. Лицо серое, губы трясутся, глаза бегают. Он вдруг рухнул передо мной на колени. Тот самый Максим, который ещё накануне устраивал мне допрос из-за улыбки официанта.
— Кира, это не моё! — захлебнулся он. — Меня подставили местные! Они сказали, что заплатят, надо было только провезти, понимаешь? Просто довезти!
— Что ты натворил? — почти беззвучно спросила я.
— Меня посадят! — Он вцепился в мои руки так, что стало больно. — Но меня могут выпустить под залог. Нужен адвокат, нормальный адвокат, и деньги. Кира, возьми кредит! Наличными. Один миллион двести тысяч гривен. Если ты не поможешь, я пропаду!
Я смотрела на человека, с которым прожила столько месяцев, и понимала, что на самом деле никогда его не знала. Передо мной было мокрое от слёз лицо, дрожащие руки, жалкая, перекошенная от страха гримаса. Один миллион двести тысяч гривен. Сумма, которую мне пришлось бы выплачивать годами ради мужчины, ни разу за всё это время не спросившего по-настоящему, как я живу и выдерживаю ли вообще.
Я вспомнила нашу кухню. Его банковскую карту в кармане. Его ботинки. Йогурты, купленные на последние деньги. Свои окоченевшие пальцы в снегу. Вспомнила, как плакала в подъездном холле, прижимая к себе коробку с сапожками.
И ответила спокойно. Без крика. Почти мягко:
— Максим, позвони своей маме. Ты же сам говорил, что деньгами в вашей семье распоряжается она.
Он стал ещё белее.
— Кира, ты с ума сошла? Какая мама? Она не даст…
— Позвони ей, — повторила я. — Деньги от продажи дома у неё. Там хватит и на залог, и на адвоката.
