За стеклом одиноко горел фонарь, расплываясь мутным жёлтым пятном на тёмном окне.
Андрей Дмитриевич не сомкнул глаз. Просто сидел, сложив руки, и думал.
О чём вообще думает старик ночью на пустом вокзале? Наверное, о том, что поезда стали редкими, будто и сами забыли дорогу сюда. О том, как прежде в этом зале гудели голоса, хлопали двери, пахло пирожками и мокрыми пальто, а теперь стояла такая тишина, словно здание превратили в музей. И ещё — о жизни. Она ведь тоже похожа на реку: где-то несёт по перекатам, где-то разливается тихим плёсом, где-то цепляет днищем мель, а где-то впереди мигает огонёк бакена, поставленного чьей-то невидимой рукой. А потом течение всё равно выводит к устью. И там, за невидимой чертой, уже начинается море.
Утром на вокзал примчался Игорь.
О том, что дед ушёл, он услышал от Сергея. Тот бросил сухо, будто между делом: мол, твой дед уехал к себе, не захотел оставаться с нами. Но Игорь не поверил ни единому слову. Он слишком хорошо знал деда. Андрей Дмитриевич никогда бы не исчез молча, не обняв его, не сказав хоть пару слов. А потом мальчик заметил главное: пропал старый пыльный чемодан, который всегда стоял в углу дедовой комнаты.
Тогда Игорь набрал его номер. Телефон у Андрея Дмитриевича был древний, кнопочный; сам Игорь когда-то показывал ему, как искать имена в записной книжке. Дед снял трубку после третьего длинного гудка.
— Дед, ты где?
— На вокзале, внучек. Ты только не тревожься.
— Я сейчас приеду.
— Не надо, Игорь. Оставайся дома.
Но мальчик уже выскочил за дверь. На остановке как раз отходил автобус. Игорь вскочил в салон и поехал один — двенадцатилетний, нахмуренный, с кулаками, сжатыми от обиды и злости.
Деда он увидел сразу. Андрей Дмитриевич сидел всё на той же лавке у окна. Возле ног стоял чемодан, а в ладонях он держал маленький кораблик без мачты.
— Дед, — Игорь опустился рядом, тяжело дыша после бега. — Поехали домой.
— Не могу, внучек. Сергей меня прогнал.
— Как это — прогнал?
— А вот так. Сказал: иди, мол, к своей реке. Ну я и пошёл.
Игорь долго молчал, глядя в пол. Потом упрямо произнёс:
— Тогда я тоже не вернусь.
— Это ещё почему?
— Потому что не буду жить с человеком, который выгнал тебя. Я с тобой.
— А мать?
— Мама приедет — сама разберётся. А пока я остаюсь рядом. Куда ты — туда и я.
Андрей Дмитриевич внимательно посмотрел на внука. Худенький, коротко стриженный, колени в царапинах, серые глаза — отцовские. А вот упрямство, видно, досталось от деда.
— Ты что, всерьёз это говоришь?
— Всерьёз.
К полудню на вокзале появился Сергей. Соседи успели сказать ему, что Игорь один сел в автобус до райцентра и никому ничего не объяснил. К тому времени Сергей уже и сам понял, что сорвался: и из-за стамески, и из-за сказанных слов. Инструмент, как выяснилось, испортил не Андрей Дмитриевич, а работник Денис, который накануне взял его без спроса. Утром, когда Сергей устроил на пилораме разнос, Денис признался: брал, затупил, ещё и край зазубрил, хотел до выходных привести в порядок.
Сергей вошёл в пустой зал и сразу увидел тестя: седой, прямой, в старом сером пиджаке, который тот носил ещё со времён работы на реке. Рядом сидел Игорь — насупленный, злой, готовый встать стеной.
— Отец, — произнёс Сергей и впервые за последние месяцы назвал его не по имени-отчеству, а именно так. — Поехали домой. Я был неправ. Сорвался. Виноват. Всё исправлю.
Андрей Дмитриевич медленно поднял голову. Он смотрел на зятя долго и пристально — так, как когда-то всматривался в воду, пытаясь понять, поднимется ли к утру туман.
— Домой — это куда? — тихо спросил он.
— К нам. В наш дом.
— А мой ли он, Сергей? Вчера ты сказал, что я живу на всём готовом: меня кормят, поят, терпят. Так, может, и правда нет у меня там своего места.
