— Оформлен — да, а куплен на деньги, которые я получила после продажи квартиры моей родной бабушки, — холодно напомнила я. — Или ты уже забыл, как подписывал согласие?
Константин побледнел, будто только сейчас понял, что привычная схема «мама попросила — сын отдал» на этот раз может обернуться вполне реальными последствиями.
— Ты правда собираешься давить на меня моей же матерью из-за какой-то машины и пары бумажек из клиники? — сорвался он.
— Я не давлю, Константин. Я защищаю себя от людей, которые привыкли без стыда залезать в чужой карман, а потом еще изображать обиженных.
Лариса Павловна, услышав это, окончательно потеряла остатки самообладания.
— Вон отсюда, — зашипела она, дернув дверь на себя. — Убирайся из моего подъезда, бесплодная дрянь! Чтобы я тебя больше на своем пороге не видела!
Она попыталась захлопнуть тяжелую металлическую дверь прямо перед моим лицом. Я успела выставить вперед носок кожаного ботинка, не дав замку щелкнуть, и, не глядя на свекровь, повернулась к мужу.
— Решай сейчас, Константин. Или ты возвращаешь деньги и идешь со мной к врачу, или остаешься здесь выбирать клей для обоев.
— Юлия, прекрати этот цирк, — хрипло выдохнул он. — Не надо устраивать ультиматумы. Дай мне хотя бы две недели, я все спокойно улажу.
— Двух недель у тебя нет. Выбор делается прямо здесь, на этой лестничной площадке, при свидетелях.
Он перевел взгляд на дверь, за которой стояла его мать, потом посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло не чувство вины, не любовь и даже не стыд, а липкий детский ужас человека, которого снова могут не выбрать.
— Мама одна, — прошептал он. — У нее сосуды слабые. Я не могу оставить ее в разоренной квартире, среди мешков со смесью и коробок с цементом.
Этих слов оказалось достаточно. Даже слишком.
— Понятно, — сказала я ровно. — Ключи от нашей съемной квартиры положишь на тумбочку. За вещами завтра приедешь с грузчиками.
Я развернулась и пошла вниз по темным ступеням, не обращая внимания ни на тусклую лампочку, мигающую над площадкой, ни на бесполезную кнопку давно сломанного лифта. Сзади доносился растерянный голос Константина: он просил остановиться, подождать возле подъезда хотя бы пять минут, дать ему объясниться. Но объяснять уже было нечего.
На улице моросил колючий холодный дождь. Он быстро забивал лицо и стекал по воротнику, будто смывал последние остатки моей веры в восемь лет семейной жизни. Я села в машину, защелкнула центральный замок и набрала номер знакомого юриста по бракоразводным делам.
— Антон, добрый вечер. Мне нужно срочно подготовить иск о разводе и разделе счетов.
— Юлия? — удивился он. — Что у вас произошло? Вы же вроде собирались входить в протокол и даже отпуск под процедуры оформили.
— Протокола не будет. Из-за вмешательства третьих лиц. Нужно наложить арест на остаток денег и на автомобиль до суда.
— Понял. Завтра утром займусь этим первым делом. Собери чеки, банковские выписки, договоры и оригиналы свидетельств. Все, что есть.
Ночь я провела в нашей пустоватой трехкомнатной квартире, среди коробок, которые мы так и не успели разобрать после недавнего косметического ремонта. Константин домой не вернулся. Видимо, остался у матери стеречь новые рулоны обоев, ведра с клеем и ее драгоценную обиду.
Ровно в восемь утра звонок в дверь ударил по нервам так резко, что я вздрогнула. На пороге стоял свекор — бывший муж Ларисы Павловны, Геннадий Олегович. С ней он не общался уже лет пятнадцать, а с Константином поддерживал редкую связь: звонок на праздники, короткие поздравления, ничего лишнего.
— Проходите, Геннадий Олегович, — сказала я, отступая в сторону. — Не ожидала увидеть вас с утра и без предупреждения.
Он молча прошел на кухню, тяжело опустился на табурет, снял кепку и положил на клеенку плотный коричневый конверт.
— Константин ночью звонил, — произнес он глухо. — Сам не свой. Плакал в трубку, нес какую-то кашу про кражу, развод, лечение и обои.
— Это не каша, — ответила я. — Он снял деньги, отложенные на наше лечение, и отдал их матери на ее прихоть.
Геннадий Олегович устало потер лицо ладонью.
— Знаю я эту породу, Юленька. От Ларисы я когда-то ушел почти ни с чем, потому что понял: если останусь, она выест меня до костей.
— Тогда почему вы не научили сына видеть такие вещи? Он ведь рос не с ней, а под вашей опекой, у деда.
— Пытались, — тихо сказал он. — Дед в него всю душу вложил. Только мальчишка без матери все равно всю жизнь тянулся за одобрением той кукушки, которая его бросила.
— Мне от этого не легче, Геннадий Олегович, — я сжала пальцы на краю стола. — Моя семья разрушена, и склеить ее уже невозможно.
