— Почему ты не сказала правду тогда? — тихо спросил я. — Неужели ты действительно думала, что я настолько чудовище, что не помог бы ребенку?
Марина закрыла глаза. По ее щеке скатилась одинокая слеза.
— К тому времени мы уже так долго не слышали друг друга, Артем, что я забыла, какой ты на самом деле. Я видела только твою спину, когда ты уходил в другую комнату. Я видела только твое раздражение. В той войне, которую мы вели дома, не было места для доверия.
Эти слова ударили меня сильнее, чем известие о болезни. Мы сами создали эту атмосферу, в которой правда стала невозможной. Мы сами выстроили стены, из-за которых не видели боли друг друга.
— Я не уйду, — сказал я, снова садясь рядом. — Я подтвержу согласие.
Она открыла глаза. В них было столько облегчения, что мне на мгновение стало легче дышать.
— Спасибо, Артем. Это… это всё, о чем я хотела попросить.
Глава 4: Последнее утро
Следующие два дня превратились в сюрреалистический марафон. Анализы, беседы с врачами, подготовка. Я видел Юлю — тоненькую девочку с огромными глазами, точную копию Марины в детстве.
Она не знала всей подоплеки. Она просто улыбалась мне и говорила: «Спасибо, вы наш ангел-хранитель». Мне было невыносимо стыдно перед ней за то, что этот «ангел» еще сорок восемь часов назад хотел сбежать, поджав хвост.
Марине становилось хуже. Она почти не разговаривала, только кивала мне, когда я заходил к ней после процедур.
Операция прошла успешно. Врачи были воодушевлены: показатели приживаемости были идеальными.
Я лежал в своей палате, восстанавливаясь после забора материала, и чувствовал странную, новую для себя полноту жизни. Словно я, наконец, сделал что-то по-настоящему значимое, что-то, что выходило за рамки моего эгоистичного «я».
На третье утро после операции я заставил себя подняться и дойти до палаты 412. Я хотел сказать Марине, что Юле лучше. Хотел сказать, что я больше не злюсь. Хотел попросить прощения за ту холодную зиму, когда я не заметил ее боли.
Коридор казался бесконечным. У двери 412-й стояла каталка. Медсестра молча собирала постельное белье.
Я замер на пороге. На тумбочке больше не было фотографии. Только пустой стакан и забытый кем-то рецептурный бланк.
— Где пациентка из этой палаты? — мой голос сорвался на шепот.
Медсестра посмотрела на меня с профессиональным сочувствием, которое всегда пугает больше, чем грубость.
— Она ушла сегодня в пять утра. Тихо, во сне. Она дождалась результатов первых анализов сестры… Врачи говорят, она словно держалась на одной воле все эти дни.
