– Чего мы не понимаем, мам? – Михайло старался говорить как можно мягче.
– Того, что я уже не девочка. Что мне трудно. Что мне необходима поддержка.
Я взглянула на неё и на мгновение действительно ощутила жалость. Но это длилось всего секунду.
– Валентина, – я старалась сохранять спокойный тон. – Помощь – это когда решение ищут вместе. А не когда один настаивает, а второй обязан уступать.
– И какое же, по-вашему, решение?
– Например, – я загнула палец, – можно сдать дачу на летний сезон. Сейчас многие ищут жильё за городом. Или воспользоваться накоплениями. Или… Михайло, сколько мы в состоянии откладывать?
Он на секунду растерялся.
– Ну… тысяч пятьдесят в месяц сможем.
– Вот. За год это выйдет шестьсот тысяч. Уже половина суммы. Остальное можно взять из ваших сбережений – вы ведь откладывали на пенсию?
Валентина промолчала.
– Или, – продолжила я, – подобрать вариант подешевле. Не за миллион двести, а за семьсот–восемьсот тысяч. Хорошую подержанную машину, проверенную в сервисе.
– Мне нужна НОВАЯ машина, – процедила свекровь.
– Нужна или просто хочется?
Повисла тишина.
Под столом Михайло взял меня за руку. Он сжал мои пальцы – мягко, но уверенно, словно поддерживая.
– Мам, – произнёс он. – Дарина права. Мы готовы помочь, но не таким способом. Продавать её машину мы не станем.
Валентина перевела взгляд с сына на меня и снова на сына.
– Значит, ты выбираешь её.
– Я никого не выбираю. Я лишь говорю, что это предложение несправедливо.
– Несправедливо? НЕСПРАВЕДЛИВО? – её голос снова начал набирать высоту. – Я всю жизнь посвятила тебе! Во всём себе отказывала!
– Мам, я это знаю и ценю. Но это не означает, что Дарина обязана продавать своё имущество.
Валентина резко поднялась.
– Уходите.
– Мам…
– Я сказала – уходите. Мне нужно побыть одной.
Мы собрались без слов. Я надела пальто, Михайло взял ключи. Уже у двери он обернулся:
– Мам, поговорим позже. Когда ты немного успокоишься.
Ответа не последовало.
В машине – той самой вишнёвой, из‑за которой всё и вспыхнуло, – Михайло долго не произносил ни слова. Мы выехали со двора, свернули на главную улицу, и лишь тогда он нарушил молчание:
– Ты была права.
– Знаю, – я не сводила глаз с дороги.
– Нет, правда. Я никогда не смотрел на это под таким углом – про равные условия. У неё всегда получалось выставить так, будто её потребности важнее остальных.
– Потому что ты её сын. И ты её любишь.
– Это всё равно не оправдание.
– Не оправдание, – согласилась я. – Но объяснение.
На светофоре мы остановились. Михайло повернулся ко мне:
– Ты на меня сердишься?
– За что?
– За то, что не поддержал тебя сразу.
Я на мгновение задумалась. Красный сменился жёлтым, затем загорелся зелёный.
– Нет. Я злюсь на саму ситуацию. Но не на тебя.
– Мне следовало сразу ей сказать…
– Михайло. – Я положила ладонь ему на колено. – Ты всё-таки сказал. Пусть не мгновенно, но сказал. И это главное.
Оставшуюся дорогу мы ехали молча, однако это была тишина без напряжения – спокойная, почти уютная.
Следующие две недели прошли странно. Валентина не звонила – ни Михайлу, ни тем более мне. Я понимала, что это показательная обида: обычно она набирала нас минимум раз в два дня, чтобы выяснить, как мы живём, что едим, почему ложимся так поздно и когда наконец подарим ей внуков.
Михайло заметно нервничал. Каждый вечер он проверял телефон, вертел его в руках, открывал и закрывал переписку с матерью.
– Позвони ей, – предложила я на третий день.
– Она не ответит.
– Откуда ты знаешь?
Он поднял на меня взгляд – упрямый и уверенный, будто уже приготовил короткий ответ.
