Когда я отказал, он закатил сцену. Кричал, что я бессердечный, что мне на него наплевать, что я жадничаю. Я молча смотрел на взрослого, небритого мужика, который трясётся из‑за игрушки. И в тот момент внутри что‑то оборвалось: я понял, что вырастил не опору, а иждивенца.
— Собирайся, — тихо сказал я.
— В смысле?
— Собирай вещи. Ты съезжаешь.
Глава 4. За порогом
Он усмехнулся — решил, что я пугаю. Тогда я сам начал складывать его одежду в сумку и выставил всё в коридор, к самой двери.
Когда он вышел и увидел это, лицо его изменилось.
— Ты это серьёзно?
— Более чем.
— И куда я пойду?
— Понятия не имею. Хочешь — к приятелям, хочешь — на вокзал. Это уже не моя забота.
— То есть ты меня просто выставляешь?
— Нет. Ты сам к этому шёл. Шаг за шагом, годами.
Жена металась по квартире, не понимая, что происходит. Срывалась на крик, обвиняла меня в жестокости, требовала всё объяснить. А я закрыл дверь за сыном, прислонился к ней спиной и разрыдался — впервые за долгие годы. Она продолжала повторять, что я бессердечный, обзванивала его друзей, искала, где бы его приютить.
— Он же ещё мальчишка!
— Ему двадцать пять. Это взрослый мужчина, который решил жить за чужой счёт.
Моя мать позвонила вечером — плакала, упрекала: «Ты ещё пожалеешь. Он тебе этого не простит». И я не мог понять, чего боюсь сильнее — его возможной ненависти или собственной вины.
Глава 5. Пустота
Первые недели он перекантовался у одного приятеля, потом перебрался к другому. Затем — к бабушке: она, конечно, открыла ему дверь, она всегда его жалела. Мы не созванивались. Ни он мне, ни я ему.
Жена умоляла вернуть всё назад. Я оставался непреклонен.
— Ему пора отвечать за себя.
— А если с ним беда случится?
— А если именно так он наконец повзрослеет?
Я вздрагивал от каждого звонка и любого шороха за дверью, но решения не менял. Спустя месяц мать сообщила: устроился грузчиком. Продержался всего неделю. Потом пошёл в доставку. Затем — на вредное производство. Работы менялись одна за другой, он метался, пробовал, искал, но молчал.
Глава 6. Случайная встреча
Через полгода мы столкнулись в магазине возле дома. Он стоял в очереди с пакетом крупы и самой дешёвой колбасой. У меня в корзине были хлеб и молоко.
— Привет.
— Привет.
Мы вышли вместе и замерли у входа в магазин.
Мы неловко остановились у дверей, не зная, куда деть глаза.
— Ну как ты? — первым нарушил тишину я.
— Работаю. Снимаю угол. Живу, — коротко ответил он.
— Трудно?
Он усмехнулся краем губ:
— Очень.
Я всматривался в него и будто видел другого человека. Лицо осунулось, взгляд стал серьёзнее, на ладонях — грубые мозоли. Передо мной стоял не тот растерянный парень из тёмной комнаты, а взрослый мужчина, который прошёл через что‑то своё.
— Прости меня за тот день, — сказал я тихо.
Он покачал головой:
— Не надо. Спасибо, что тогда выгнал.
Домой он так и не вернулся. И, как понял, не собирался. Сказал, что теперь хочет рассчитывать только на себя. Миллионов он не заработал и дело своё не открыл. Зато честно трудится, платит за жильё, иногда звонит. Мы созваниваемся примерно раз в неделю — обсуждаем погоду, цены, здоровье. О прошлом не говорим. Несколько раз он заходил в гости — ненадолго, без неловкости.
Родня по-прежнему считает меня бессердечным. Жена так и не смогла до конца принять мой поступок. А я знаю одно: если бы тогда я оставил всё как есть, он до сих пор прятался бы в темноте и медленно разрушал себя.
Я не хотел для него существования на дне. Я хотел, чтобы он начал жить по-настоящему. И сейчас он живёт — скромно, тяжело, без моей опеки, но самостоятельно.
Плохой ли я отец? Не исключаю. Зато я был честен. И, возможно, честность иногда важнее, чем роль удобного и всеми любимого родителя.
