Он снова бил в одно и то же место — пытался повесить на меня чувство вины. Давил на материнский инстинкт, размахивал ребёнком как щитом, надеясь, что я дрогну.
— Это твоя дочь, Тарас. Не моя, — отчеканила я. — Ищи её мать, ищи выход сам. А сюда больше не возвращайся.
Я распахнула дверь настежь. По его взгляду стало ясно: спорить дальше бессмысленно. Он дёрнул с вешалки куртку и вылетел в подъезд, осыпая меня словами, полными злости:
— Да ты всегда была как лёд! Холодная, расчётливая! Потому я и ушёл! Сиди теперь одна в своей крепости, любуйся ремонтом!
Я не ответила. Захлопнула дверь, повернула ключ. С тумбы взяла принесённые им жалкие хризантемы и без колебаний отправила в ведро. Потом тщательно вымыла руки, будто смывала с кожи неприятное прикосновение прошлого, и поставила чайник. Казалось бы, точка поставлена. Он получил отказ, я — тишину. Можно перевернуть страницу.
Если бы не одно обстоятельство.
Накануне вечером мне написали в социальной сети с незнакомого профиля. На фотографии — худенькая девочка-подросток с настороженными, слишком взрослыми глазами.
«Здравствуйте, тётя Оксана. Я София, дочь Тараса. Папа уже третий день пьёт. Говорит, что вы нас выгнали и что мы никому не нужны. У меня нет зимних ботинок, мы второй день едим одни макароны без ничего. Мама заблокировала мой номер. Мне страшно. Я не понимаю, что делать. Пожалуйста, помогите».
Эти строки не дают мне покоя уже вторую ночь. Я перечитываю их снова и снова, и сон не приходит.
Разум требует жёсткости: закрой переписку, внеси в чёрный список, забудь. Это не твоя ответственность. Это очередная попытка втянуть тебя обратно — в хаос, из которого ты выбиралась годами. Стоит только приоткрыть дверь для девочки — следом неизбежно появится и Тарас со своими долгами, срывами, обвинениями. А там, глядишь, объявится и её мать.
Но перед глазами всплывает лицо моего Богдана в те тяжёлые времена, когда мы сами балансировали на грани. Я слишком хорошо знаю, каково это — быть ребёнком рядом с отчаявшимся взрослым. Мысль о четырнадцатилетней девочке, которая мёрзнет в тесной коммуналке с пьяным отцом и чувствует себя брошенной, сжимает горло. Дети не выбирают себе родителей и не обязаны расплачиваться за их ошибки.
Я словно стою на перекрёстке. Сохранить собственное спокойствие и сделать вид, что письма не было? Или протянуть руку — и, возможно, снова впустить в свою жизнь разрушение? Где проходит граница между самосохранением и бессердечием? И какой выбор потом позволит мне спокойно смотреть в зеркало?
