Смотрел так, словно перед ним внезапно заговорил кухонный прибор. Я знала это выражение слишком хорошо: оно появлялось у него на лице всякий раз, когда я произносила что-то, не относящееся к ужину, стирке или списку покупок. Неправильная жена. Неудобная. Та, которая, оказывается, способна разбираться не только в кастрюлях.
Только я уже отправила запись на второй телефон. И уже понимала: за его ласковым «давай решим по-хорошему» прячется не мирный разговор, а дарственная, которую собираются оформить задним числом.
Больнее всего было даже не то, что он назвал меня «курицей». Гораздо страшнее оказалось другое: он ведь действительно так обо мне думал. Все эти годы. Когда я собирала справки для ипотеки, он лениво отмахивался: мол, разбери сама свои бумажки, я в этом не понимаю. Когда я предложила записать квартиру на нас обоих, он усмехнулся: «Марина, ну что за глупости? Мы семья. Какая разница, на кого оформлено?» И я тогда промолчала. Согласилась. Потому что верила. Потому что считала нас семьёй.
Шесть лет я складывала деньги на первый взнос. С каждой зарплаты откладывала по шесть-восемь тысяч гривен. Три лета подряд никуда не ездила отдыхать. Четыре зимы проходила в одном и том же пальто. А Владимир в это время спокойно покупал снасти за шестнадцать тысяч и почти каждые выходные уезжал с Дмитрием на рыбалку. Я тогда не возмущалась: у человека должно быть своё увлечение. Но теперь, когда я села и подсчитала всё по цифрам, получилось, что за эти шесть лет на рыбалки, экипировку и поездки он спустил примерно сто шестьдесят тысяч гривен. А в нашу квартиру не вложил ничего сверх тех платежей по ипотеке, которые и так уходили из общего бюджета.
В тот же день я ушла с работы на два часа раньше. Набрала номер, который мне дала коллега. Елена Сергеевна, адвокат по семейным делам, выслушала меня по телефону и согласилась принять без записи, как только я объяснила, что происходит.
В её кабинете я включила запись.
Елена Сергеевна дослушала до конца, сняла очки и очень аккуратно положила их перед собой.
— Когда это сообщение пришло?
— Вчера вечером.
— Куда-то уже сохранили?
— Да. Переслала на почту и на второй телефон.
— Отлично. Сейчас поедем к нотариусу. Нужно зафиксировать факт получения сообщения: переписку, дату, время, текст, а также само аудио — на отдельный носитель. Это сейчас ваше самое важное доказательство.
Через пару часов у меня на руках уже лежал нотариальный протокол осмотра переписки. С расшифровкой. С датами. С печатью и подписью.
— Теперь поднимайте всю финансовую историю, — сказала Елена Сергеевна. — Банковские выписки, платежи по ипотеке, подтверждение первого взноса. Вы же сметчик, Марина. В таких таблицах вы разберётесь лучше многих юристов.
Я молча кивнула. И впервые за два месяца внутри будто ослаб какой-то тугой узел. Это была не радость. Нет. Скорее ощущение, что я перестала быть загнанной в угол. У меня появился порядок действий.
Дома я вытащила из верхнего ящика серванта толстую папку. Владимир туда никогда не заглядывал. Для него всё это называлось одним словом — «Маринина макулатура». Только в этой «макулатуре» лежали восемь лет нашей ипотеки. Сто девяносто два перевода с моего расчётного счёта. По восемь тысяч четыреста гривен ежемесячно. Всего — миллион шестьсот двенадцать тысяч восемьсот гривен. И это только ипотечные платежи. Плюс первый взнос — четыреста восемьдесят тысяч гривен моих накоплений, которые я собирала шесть лет, урезая себя почти во всём после каждой зарплаты.
Я разложила квитанции на кухонном столе по датам. Сто девяносто два листа. Аккуратные стопки — год за годом.
А вечером позвонила Оксана. И после её слов мне на несколько секунд стало нечем дышать:
— Марин, я от Татьяны узнала. Твой Владимир уже готовит дарственную. На мать. На этой неделе собирается к нотариусу.
Я отключила звонок и какое-то время просто смотрела на экран. Значит, это были не пустые разговоры с Дмитрием. Он уже начал действовать.
На следующее утро я набрала Елену Сергеевну. Она выслушала меня и ответила сразу, без лишних вопросов:
— Подаём заявление об обеспечительных мерах. Нужен запрет на любые регистрационные действия с квартирой. Сегодня подготовлю документы.
Через три дня пришло судебное определение: до окончания раздела имущества любые сделки с квартирой запрещены. Владимир об этом пока не знал. Я представляла, как он приходит к нотариусу вместе с матерью, уверенно протягивает документы, а ему спокойно сообщают: «На объект наложен судебный запрет». Представляла — и не чувствовала ничего. Ни злорадства. Ни победы. Только смертельную усталость.
Я продолжала жить в этой квартире. Варила ужин на троих — себе, Софии и ему, потому что София расстраивалась, если на столе не появлялась третья тарелка. Стирала. Уходила на работу. Возвращалась. Молчала. Владимир, похоже, был уверен, что я всё ещё размышляю над его предложением с машиной. Что «курица» вот-вот клюнет на брошенное зерно.
А потом мне позвонила свекровь.
Галина Викторовна никогда не набирала просто так. Каждый её звонок был маленькой спецоперацией: с целью, продуманным заходом и заранее заготовленными фразами. И на этот раз уже с первых её слов стало понятно, к чему она собирается меня подвести.
