Максим сидел у себя за закрытой дверью. Из комнаты доносилось одно и то же: щёлк, щёлк, щёлк — он без конца перебирал телевизионные каналы. Мне шестьдесят пять, думал я, а ощущение такое, будто я не хозяин, а временный жилец в собственной квартире.
Эта двухкомнатная досталась мне ещё в девяносто втором, после семейного размена. Родители тогда отдали нашу трёшку в центре и получили две квартиры поменьше: себе — однушку, а мне — вот эту, с приличной доплатой.
Больше тридцати лет я прожил в этих стенах. Сам менял полы, несколько раз переклеивал обои, за свои деньги ставил новые батареи. Каждый угол здесь был мне знаком. А теперь заходишь утром на кухню — и видишь, как посторонний мужик хозяйничает у плиты и жарит себе яичницу.
Всё началось три года назад. Тогда Полина, моя дочь, привела Максима знакомиться.
— Пап, это Максим. Мы через месяц расписываемся.
Он оказался выше меня почти на голову. Ладонь сжал крепко, смотрел прямо, без суеты. Работал в то время на складе большой торговой сети, принимал товар. Должность, конечно, не из тех, которыми хвастаются, но впечатление производил основательное: спокойный, собранный, вроде бы надёжный.
Говорил он немного, зато слушал внимательно. А Полина смотрела на него с таким восторгом, с каким когда-то в детстве смотрела на меня. Без тени сомнения, с полным обожанием.
— И где вы собираетесь жить? — спросил я тогда.
Полина опустила глаза.
— Пока у тебя, пап. Снимать сейчас дорого. А у Максима мама в области, там с работой совсем плохо.
Я только кивнул. А что я мог сказать? Дочь у меня одна. После развода с Натальей, бывшей женой, Полина вроде бы жила то там, то здесь, но ко мне всё равно тянулась чаще. А когда стала старше, окончательно перебралась ко мне.
Наталья к тому времени уже устроила новую жизнь: снова вышла замуж, родила сына. Для Полины в той семье места будто не осталось, хотя вслух этого никто не произносил.
Так мы и стали жить втроём.
Поначалу всё складывалось терпимо. Первый год Максим вёл себя спокойно, лишнего не говорил, по дому помогал. То кран подкрутит, то полку прибьёт, то что-нибудь перенесёт. Готовил он редко, но тарелку за собой хотя бы мыл.
Вечерами они с Полиной закрывались в своей комнате, включали ноутбук, что-то смотрели и тихонько смеялись. Я слышал их смех сквозь стену и даже ловил себя на мысли: может, и правда у них получится нормальная семья.
На второй год пошли разговоры об ипотеке. Максима повысили до старшего смены, денег он стал приносить примерно на пятнадцать тысяч больше. Полина трудилась в ветеринарной аптеке: принимала заказы, объясняла покупателям, что к чему, занималась учётом. Они сидели по вечерам, считали, сравнивали варианты, прикидывали платежи. Я, признаться, даже обрадовался. Думал: вот, наконец съедут, и я снова заживу спокойно.
Но банк им отказал. То ли у Максима кредитная история оказалась неважной, то ли официального дохода не хватило — в подробности меня никто не посвящал. Полина в тот день вернулась с работы белая как мел и сразу заперлась в комнате.
А потом всё покатилось вниз.
Сначала они ссорились почти беззвучно. Я различал только напряжённые голоса за стеной, отдельные интонации, тяжёлые паузы. Потом разговоры становились всё громче. А вскоре ругань уже никто особенно и не скрывал.
— Ты же обещал! — голос Полины срывался почти на крик.
— А я тебе кто, волшебник?! — Максим резко хлопал дверью и выходил на лестничную площадку.
Там он мог простоять минут двадцать. Молча, неподвижно. Я несколько раз видел его в глазок.
Однажды поздно ночью Полина вышла на кухню. Я как раз пил чай. Она села напротив меня. Глаза сухие, будто слёз уже не осталось, а взгляд пустой.
— Пап, я так больше не могу.
— Что произошло?
Она долго молчала, потом тихо сказала:
— Он меня не слышит. Совсем. Я говорю — он кивает. Я плачу — он уходит. Я прошу поговорить — он включает телевизор. Три года, пап. Три года я будто разговариваю сама с собой.
Через неделю Полина подала на развод.
Оформили всё быстро: детей у них не было, да и общего имущества, которое пришлось бы делить, не оказалось.
