На столике перед диваном валялись аптечные чеки — целая россыпь длинных белых лент. Значит, Марина Павловна всё-таки откопала свою старую сберкнижку и сама расплатилась за лекарства. Я легко могла представить, какой разнос она устроила сыну после этого.
Следующие два дня мы почти не пересекались. Я возвращалась поздно, разогревала себе еду, молча ужинала и закрывалась в спальне. Алексей перебрался на диван. Он делал вид, что страшно оскорблён: нарочито тяжело вздыхал, хлопал дверцами шкафов и включал футбольные трансляции так громко, будто хотел, чтобы стены тоже прониклись его страданиями.
Воздух в квартире сделался плотным, как перед бурей. Я понимала: это затишье ненадолго. Я слишком резко ударила по привычному для них порядку вещей, где я была удобным кошельком, молчаливой прислугой и виноватой по умолчанию.
На шестой день после того, как я закрыла им доступ к счетам, до меня донёсся голос Алексея из коридора. Он говорил с матерью по телефону.
— Да, мам, я понял. Да, она уже совсем страх потеряла. Конечно, приезжай. Вместе разберёмся. Пусть наконец поймёт, где её место.
Я стояла за стеной и слушала. Сердце билось часто, но не от ужаса. Скорее от странного, холодного ожидания. Я была готова. За эти несколько дней я успела привести свои активы в порядок и оформить всё так, чтобы ни у кого не осталось пространства для манипуляций. Достала документы на квартиру. Нашла среди старых бумаг договор купли-продажи, где чёрным по белому было указано: первый взнос внесён за счёт денег, полученных от продажи наследственного имущества Виктории Андреевны. Потом перерыла электронную почту Алексея, потому что искала одно давнее письмо. И нашла его.
Марина Павловна явилась в субботу ровно в десять утра. Почти как неделю назад.
Я сидела на кухне и спокойно пила свой кофе, за который теперь не собиралась ни перед кем оправдываться, когда в прихожей щёлкнул замок. У Марины Павловны, конечно же, имелся собственный комплект ключей. Как иначе.
Она вошла на кухню торжественно и грозно, будто собиралась не разговаривать, а брать крепость штурмом. Следом за ней прошёл Алексей — с лицом провинившегося подростка, который привёл маму разбираться с учительницей.
— Ну здравствуй, Виктория, — прогремела свекровь вместо приветствия. — Давай объясняй. Это что ты себе позволила? Семью без денег оставить? Родную мать мужа до голодной смерти доводить?
Я сделала маленький глоток и посмотрела на неё поверх чашки.
— Марина Павловна, вы драматизируете. Ваш сын — взрослый мужчина, он работает и получает зарплату. Купить вам лекарства и продукты он вполне способен. Или вы хотите сказать, что он беспомощный нищий?
— Это ты его по миру пустишь со своими фокусами! — сорвалась она на визг. — В браке деньги общие! Раз вышла замуж, будь добра всё в семью нести, а не тратить на свои прихоти!
Алексей шагнул к столу и с силой ударил кулаком по столешнице.
— Немедленно верни доступ к накопительному счёту! — рявкнул он. — Это общий бюджет. И квартира у нас общая. Ты не имеешь права одна решать, что делать с деньгами!
Я неторопливо поднялась. С подоконника взяла папку, которую приготовила заранее.
— Общая квартира? — переспросила я негромко. — Давай тогда разберёмся точнее, Алексей.
Я раскрыла договор и повернула его к нему нужной страницей.
— Посмотри сюда. Раздел «Источник средств». Видишь запись? «Денежные средства в размере двух миллионов гривен получены Покупателем от продажи квартиры, принадлежавшей ей на праве собственности в порядке наследования».
Алексей заметно побледнел.
Я не повысила голос. В этом уже не было необходимости.
— В первый взнос ты не вложил ни одной гривны. Твоя зарплата в то время уходила на кредит за твою машину и на помощь маме с ремонтом её дачи. Коммунальные платежи и продукты мы делили пополам. Теперь что касается накопительного счёта. Все деньги на нём — моя личная прибыль от бизнеса за последние шесть месяцев. Из твоей зарплаты туда не попала ни одна гривна. Поэтому да, я имею полное право платить этими деньгами за косметолога, кофе и всё, что сочту нужным. И я не обязана давать к ним доступ ни тебе, ни вашей маме.
Лицо Марины Павловны сначала стало белым, затем налилось краснотой, а потом снова побледнело.
— Мошенница! — прошипела она. — Ты охмурила моего сына, вынудила всё оформить так, как тебе выгодно, а теперь решила вышвырнуть его на улицу!
— Квартиру покупал не он, а я, — спокойно поправила я. — Но в одном вы не ошиблись. Вышвыривать я пока никого не собиралась.
Алексей взорвался. Он схватил мою куртку, висевшую на спинке стула, и с такой силой швырнул её на пол, что вешалка отлетела в сторону.
— Убирайся отсюда, неблагодарная дрянь! — заорал он, брызжа слюной. — Я тебя приютил, нищую, никому не нужную, а ты ещё условия мне ставишь? Катись к своей покойной бабке!
На кухне наступила такая тишина, что стало слышно, как гудит холодильник. Даже Марина Павловна замолкла. Похоже, до неё дошло, что сын сказал лишнее.
Я не расплакалась. Не закричала. Просто наклонилась, подняла куртку, стряхнула с неё пыль и аккуратно повесила обратно на стул. Затем подошла к столу и взяла вторую папку. Она была тоньше первой, но куда опаснее.
— А теперь, Алексей, ты послушаешь меня, — сказала я. — Очень внимательно.
Я раскрыла папку и положила перед ним распечатанный лист.
Это был скриншот переписки из его рабочего чата. Сообщения примерно полугодовой давности. Там обсуждалось списание крупной суммы со счёта отдела — якобы на закупку оборудования.
Алексей, узнав эти строки, побелел до меловой белизны.
