Спустя месяц они уже жили совсем в другом районе, на противоположном конце города. А те деньги, которые Дмитрий откладывал, растаяли почти незаметно: плата за тесную съёмную комнату, продукты, одежда, какие-то срочные мелочи — и новые сапоги для матери. Марина ещё долго после уроков садилась у окна и всматривалась во двор, будто он мог вдруг появиться там, хотя этот новый двор уже никак не был связан с Дмитрием.
И теперь он сидел напротив неё в кабинете — горячий от температуры, с надсадным кашлем, с лицом человека, который давно отучился ждать от судьбы чего-то большего, чем крошечная поблажка.
В дверь негромко постучали. На пороге показалась медсестра Ольга Ивановна.
— Марина Юрьевна, извините, но там сейчас чуть ли не дверь с петель сорвут. Очередь волнуется.
Марина осторожно отстранилась, провела ладонью по лицу, вытирая слёзы, и заставила себя вернуться к рабочему столу.
— Ольга Ивановна, это мой отец. Дмитрий Сергеевич. Пожалуйста, проводите его в дневной стационар. Нужен рентген, анализы, жаропонижающее, антибиотик — по назначению. Я сейчас свяжусь с заведующей. Приём я продолжу, но одного его отпускать нельзя.
Медсестра на секунду замерла, словно не сразу поняла услышанное. Потом молча кивнула и подошла к Дмитрию.
— Пойдёмте, Дмитрий Сергеевич. Сейчас всё сделаем как положено, по-человечески.
Он растерянно поднял глаза на Марину.
— Я не собирался тебе мешать, Марина. Я ведь не знал, что это ты. Если бы знал, не пришёл бы.
— А я счастлива, что ты пришёл, — тихо ответила она. — И теперь ты уже не пропадёшь просто так.
Оставшиеся часы приёма прошли для Марины словно за мутным стеклом. Люди жаловались на давление, бессонницу, кашель, сахар, приносили результаты анализов, задавали вопросы. Она отвечала, назначала, выписывала, слушала, но перед глазами всё время стояли его обмороженные, посиневшие руки и это почти забытое, родное: «Мариночка».
К семи вечера она закрыла кабинет, вышла в опустевший коридор и набрала мужа.
— Игорь, я нашла Дмитрия Сергеевича. Того самого, о котором тебе рассказывала.
На другом конце повисла пауза. Игорь умел молчать так, что это не ранило: не холодно, не безразлично, а будто давало ей возможность выдохнуть и собраться.
— Где он сейчас?
— В стационаре. Очень болен. Игорь, он… он жил на улице. Я не могу его оставить.
— Конечно, не можешь, — сразу сказал он. — Я сейчас подготовлю маленькую комнату. Куплю тапочки, бритву, бельё. Скажи только, что ещё нужно.
Марина прислонилась плечом к стене и закрыла глаза.
— Ты правда не против?
— Марин, ты иногда спрашиваешь такие вещи, будто мы с тобой просто соседи по площадке. Твои близкие — это и мои близкие. Привози его, когда врачи разрешат.
Дмитрия Сергеевича она забрала домой через два дня. По дороге они заехали в магазин. Он стоял возле тележки и не поднимал взгляда, пока Марина складывала туда тёплый свитер, брюки, несколько пар носков, зубную щётку, станок, пену для бритья и другие необходимые вещи.
— Марин, не надо столько, — смущённо сказал он. — Я как-нибудь обойдусь.
— Не обойдёшься, пап, — мягко, но твёрдо ответила она. — Теперь ты под наблюдением врача. А врач у тебя, между прочим, строгий.
Он попытался улыбнуться, но глаза у него снова блеснули влагой.
Игорь встретил их в прихожей в домашней футболке, с полотенцем на плече и запахом щей, тянувшимся из кухни.
— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Я Игорь, муж Марины. Проходите, мойте руки. Ужин уже готов. У нас без парадности, зато горячее.
В ванной Дмитрий пробыл долго. Марина уже начала тревожно прислушиваться, не стало ли ему там плохо, но Игорь негромко остановил её:
— Не торопи. Может, человек впервые за много лет просто стоит под горячей водой и понимает, что его никто не выгоняет.
Когда Дмитрий наконец вышел — гладко выбритый, в новом свитере, с аккуратно зачёсанными волосами, — в нём вдруг проступил тот самый Дима, которого Марина хранила в памяти. Постаревший, измученный, будто сломленный долгими годами, но всё равно родной.
За столом он ел неторопливо, хотя было ясно, что голоден. Благодарил почти за каждый кусок, за каждую ложку, и всё пытался обращаться к Игорю по имени-отчеству, пока тот не выдержал и не рассмеялся:
— Дмитрий Сергеевич, ну какой из меня Игорь Александрович в растянутых домашних штанах? Просто Игорь.
Поздним вечером Марина принесла лекарства и уже хотела оставить отца отдыхать, но он задержал её взглядом.
— Посиди со мной немного. Я должен рассказать, пока силы есть. Не хочу, чтобы ты помнила меня только со слов Лидии.
Говорил он тихо, с паузами: кашель то и дело перехватывал дыхание. В той самой поездке его подставил начальник склада. На него повесили чужую недостачу, подсунули документы, которые он, по своей доверчивости, подписал, не заподозрив подвоха. Дмитрий звонил Лидии, умолял её прийти, найти тетрадь с записями, забрать деньги из банки и нанять адвоката. Она сказала, что подумает. А потом перестала отвечать на звонки.
— Я писал вам, Марина, — продолжал он. — Тебе отдельно писал. Спрашивал, как школа, поступила ли ты в медицинский, ведь ты же мечтала. Ни одного ответа не получил. Когда вышел, сразу поехал на Луговую, а там уже чужие люди. Сказали, что вы давно съехали. Я ходил в твою старую школу, но архивы куда-то передали, никто толком ничего не помнил. В регистратурах, в справочных — везде только руками разводили. Лидия ведь вернула прежнюю фамилию, потом сменила адрес. Я искал, пока хватало денег и сил. Потом хватался за любую работу, но с такой отметиной в прошлом меня никуда нормально не брали. Съёмное жильё удержать не смог. А дальше, дочка, человек ведь не рушится сразу. Он каждый день уступает по маленькому кусочку, пока однажды не обнаруживает, что ночует там, где раньше боялся даже пройти.
Марина слушала молча, не перебивая. Ей хотелось злиться на Лидию, но эта злость упиралась в пустоту: матери уже несколько лет не было в живых, и свою правду она унесла туда, откуда не возвращаются ответы. Оставалось только принять: детское ожидание Марины не было наивной глупостью. Дмитрий их не бросал.
— Я тебе верю, — сказала она наконец. — Я всегда чувствовала, что мама что-то скрывает.
Дмитрий устало прикрыл глаза.
— Я не хочу говорить о ней плохо. Она страшно боялась бедности. Наверное, решила, что я утяну вас на дно.
