— Только в итоге она сама нас туда и столкнула, — негромко произнесла Марина и сразу же почувствовала, что сказала слишком жестко. — Извини. Просто я столько лет была уверена, что ты сам выбрал уйти.
— Я бы не выбрал, — глухо отозвался Дмитрий. — Ты мне была как родная дочь. Я тебя любил именно так.
Поначалу Дмитрий держался в их доме так, будто боялся занять лишний угол. Ходил тихо, поднимался раньше остальных, перемывал чашки после завтрака, выносил мусор, пытался починить расшатавшуюся дверцу шкафа, хотя Марина каждый раз останавливала его и просила не надрываться. Зато рыжий Барс никаких сомнений не испытывал: признал его с первого дня. Таскал к нему поводок, укладывался рядом с ногами и смотрел снизу вверх с такой собачьей преданностью, что Дмитрий однажды не выдержал и рассмеялся — впервые по-настоящему, свободно, за очень долгие годы.
Спустя несколько недель Марина с Игорем нашли для него комнату в частном доме неподалеку. А еще через пару месяцев помогли оформить маленький домик на окраине. Домик был старый: крыльцо перекосилось, кухня оказалась тесной, половицы поскрипывали под ногами. Но зато там был свой двор, яблоня у забора и тишина, в которой не нужно было ни перед кем оправдываться. Дмитрий оживал не сразу, будто возвращался к жизни осторожными шагами. Посадил на грядке укроп, подлатал калитку, сколотил скамейку под окном. По воскресеньям они приходили к нему на обед, и Марина все чаще ловила себя на странном ощущении: давний тугой комок, который годами лежал внутри, начал понемногу распускаться.
Однажды она заметила, что отец стал куда-то уходить почти в одно и то же время — в сторону старого речного вокзала. С собой он брал пакет: бутерброды, пару яблок, иногда теплые носки или варежки. Возвращался обычно притихшим, словно оставлял там не только еду, но и какую-то часть собственной души.
— Пап, ты куда все время ходишь? — спросила Марина вечером, когда они сидели за чаем.
Дмитрий долго вертел в руках кружку, не решаясь поднять глаза. Потом все же выдохнул:
— Есть там один мальчишка. Егором зовут. Десять лет ему. Он из центра для детей, которые без родителей остались. Сбегает оттуда. Я его еще раньше знал, когда сам по подвалам ночевал. Прибился ко мне тогда — тощий, злой, настороженный, как котенок с помойки. Я его подкармливал, чем мог. А недавно узнал, что его опять туда вернули. Вот и хожу к ограде: у них после обеда прогулка. Через щель передаю ему что-нибудь. Ты только не ругайся, Марин. Я понимаю, вы и так для меня сделали больше, чем должны были.
Марина перевела взгляд на Игоря. Он сидел рядом, обхватив кружку большими ладонями, и слушал без единого движения, очень сосредоточенно. Своих детей у них не было. Марина давно уже смирилась с мыслью, что после той давней юношеской истории с Артёмом дверь в материнство для нее может навсегда остаться закрытой.
Артём был из обеспеченной семьи — красивый, самоуверенный, привыкший к тому, что все вокруг рано или поздно уступают ему дорогу. Когда Марина поняла, что ждет ребенка, он испугался ответственности и начал давить на нее, требовать, убеждать, угрожать. Потом случилась та поездка за город. Ссора на лестнице дачного дома. Резкое движение. Падение. Больничная палата, запах лекарств и осторожные, слишком жалостливые лица врачей. Доказать, что он был виноват, не получилось: Артём уверенно заявил, что она оступилась сама. Марина выжила, но после того случая еще много лет не могла спокойно смотреть на детские коляски — внутри поднимался холод, от которого немели пальцы.
С Игорем они иногда возвращались к разговору о приемном ребенке, но всякий раз Марина отступала первой. Ей казалось, что она не справится с чужой болью, не сумеет бережно держать в руках раненую детскую душу. Боялась, что ее собственная тревога станет для ребенка тесной клеткой.
— Давай съездим к Егору, — после паузы сказал Игорь. — Не для того, чтобы сразу что-то обещать. Просто познакомимся. Если Дмитрий Сергеевич так за него переживает, значит, мальчишка ему не посторонний.
В центре их встретили без особого тепла. Заведующая, сухая женщина с усталым лицом, сразу предупредила: Егор трудный. Дерется, учится плохо, на замечания отвечает грубостью, несколько раз пытался убежать. Марина слушала эти характеристики и смотрела на мальчика, которого привели в игровую комнату. Она почему-то ожидала увидеть маленького хулигана с наглым взглядом, а перед ней стоял худой ребенок в растянутой кофте, с обгрызенными ногтями и глазами, в которых заранее не было доверия ни к одному взрослому.
— Мы от Дмитрия Сергеевича, — мягко сказала она.
Мальчик тут же вскинул голову.
— От дяди Димы?
— Да. Он тебя помнит. И очень по тебе скучает.
Егор крепко сжал губы, стараясь не показать, что эти слова его задели, но лицо все равно дрогнуло.
— Он живой? — спросил он почти шепотом. — А я думал, его уже нет.
— Живой. У него теперь свой дом. И он очень хочет тебя увидеть.
На первые выходные Егора отпустили не сразу. Пришлось собирать документы, проходить беседы, отвечать на множество вопросов и доказывать, что это не минутный порыв. Но когда они наконец привезли мальчика к Дмитрию, тот уже стоял у калитки в чистой выглаженной рубашке. На столе в доме ждал пирог, а в глазах у Дмитрия было такое волнение, словно он встречал родного внука после долгой разлуки. Егор сначала шел медленно, настороженно, будто боялся поверить. Потом вдруг сорвался с места, подбежал и вцепился руками в его пояс. Дмитрий обнял его крепко, обеими руками, и долго ничего не говорил — только гладил мальчишку по жестким вихрам.
Так в их жизни появился еще один человек. Не мгновенно, не просто, не по красивой картинке. Сначала Егор приезжал на выходные, потом оставался на каникулы, а после — уже насовсем. Первые месяцы дались всем тяжело. Он прятал куски хлеба в ящик с игрушками, мог вспыхнуть из-за самой обычной просьбы, вздрагивал, когда Игорь нечаянно резко захлопывал дверь. Однажды Егор взял деньги из кармана куртки, а через час сам положил их на стол и замер, ожидая крика.
Игорь не стал повышать голос. Просто сел напротив.
— Егор, я злюсь не из-за денег, — сказал он спокойно. — Мне больно, что ты решил, будто у нас нужно брать тайком. Попросил бы — мы бы поговорили.
— А если бы вы не дали? — хмуро спросил мальчик.
— Тогда объяснили бы почему. В нашей семье так принято.
Это «в нашей семье» Егор проверял долго и упрямо. Проверял двойками в дневнике, тяжелым молчанием, побегом до соседнего двора, разбитой кружкой, резким словом, брошенным почти наугад. И всякий раз его не отвозили обратно, не называли лишним, не собирали ему пакет у двери. Марина училась быть матерью не по умилительным открыткам, а по утомительным вечерам, когда хотелось закрыться в ванной и плакать от бессилия, но вместо этого нужно было садиться рядом, разбирать задачу, искать пропавшую тетрадь, варить кашу и осторожно гладить по голове того, кто еще не умел принимать ласку спокойно.
