Марина вынула из шкафа и поставила на стол шесть тарелок, хотя по привычке рука сама потянулась за седьмой. Она почти коснулась полки, но тут же остановила себя, словно лишняя посуда могла не просто занять пустое место, а вслух выдать то, о чём в семье сегодня договорились не говорить.
С раннего утра кухня жила своим обычным предпраздничным беспокойством. На плите подрагивала крышка кастрюли, на подоконнике медленно остывал противень с яблочным пирогом, нож негромко стучал по доске, пока Марина крошила укроп. В такие дни ей всегда казалось: если всё правильно разложить, нарезать, поставить и вовремя подать, то порядок появится не только на столе, но и между людьми. Всё соберётся, сцепится, станет как надо.
Но сегодня не собиралось.
Скатерть она достала особую — плотную, ещё почти новую, с жёлтыми цветами по кайме. Её Марина берегла для больших семейных случаев. У окна стоял свободный стул. Она два раза придвигала его к столу, потом снова отодвигала назад. Глупость, конечно. Будто от нескольких сантиметров зависело, появится человек или нет.
Из комнаты послышался голос Ольги:
— Марин, ты салат посолила? А то в прошлый раз, помнишь, пресноватый вышел.
Марина вытерла ладони о фартук и ответила не сразу.
— Всё нормально.
— Ты только проверь. Я же не придираюсь, я для порядка.
«Для порядка» — это было в духе Ольги. Даже когда она говорила о картошке, давлении или покупке хлеба, в её интонации будто позвякивали бусы. Она входила, осматривалась, замечала каждую мелочь, а потом подавала своё замечание как заботу. За долгие годы Марина привыкла. Научилась кивать, не вступать в спор, уводить разговор к чайнику, к погоде, к школьным делам детей. Но сегодня с самого утра внутри тянуло и ныло, и даже тёплый запах выпечки не мог заглушить это чувство.
С юности Марина не выносила остывший сладкий чай. В нём ей всегда чудилось что-то от неприятной беседы, которая затянулась и давно должна была закончиться. Сегодня этот запах будто возник заранее, ещё до того, как она налила первый стакан. Она просто знала: вечер будет тяжёлым, вязким, с неловкими паузами и слишком внимательными взглядами.
Внук, Матвей, уже носился по комнате в жёлтой футболке с ракетой, скользя носками по ковру. Пластырь на коленке отклеился с одного края и смешно торчал.
— Баб, свечки будут?
— Будут.
— А сколько?
— Сколько положено.
— Это тайна?
— Нет. Просто не мешайся под ногами.
Он ещё немного покрутился рядом, потом подбежал к окну и прижался носом к стеклу.
— А мама придёт одна?
Нож в руке Марины на мгновение замер. Даже не замер — словно задумался вместе с ней.
— С чего ты взял, что одна?
— Ну папиной машины нет.
— Придёт — увидим.
Матвей пожал плечами так легко, как умеют только дети, для которых недоговорённости взрослых ещё ничего не весят, и снова умчался в комнату. Марина задержала взгляд на своём отражении в оконном стекле. У виска из-под заколки выбилась седая прядь. Надо было поправить, но она не стала.
В дверь позвонили раньше, чем все успели собраться. Первой вошла Ольга — вместе с запахом чужих духов и холодного воздуха из подъезда, хотя настоящего мороза давно уже не было, только сырая весенняя прохлада. Следом, тяжело переступая через порог, появился её муж Андрей — молчаливый, сутулый, как обычно. Он всегда приносил с собой ощущение поликлинического коридора: тихое, медленное, равнодушное.
— Ну, с праздником вас, хозяева, — протянула Ольга и, не успев снять туфли, уже оглядела накрытый стол. — Ой, как нарядно. Это у тебя пирог?
— Пирог.
— С яблоками?
— С яблоками.
— Кира скоро будет?
— Скоро.
Ольга кивнула, но уголок её губ едва заметно дрогнул. Она уже что-то поняла. Марина заметила это по тому, как сестра поставила сумку не на банкетку, как делала всегда, а прямо на пол у стены, будто на секунду забыла о своей безупречной аккуратности. Правда в доме часто появляется раньше, чем её произносят. Она слышна в том, как ставят обувь, как держат чашку, куда отводят глаза, произнося самое обычное слово.
В прихожую вышел Матвей.
— Тёть Оль, а мама без папы придёт.
— Это тебе кто сказал?
— Никто. Я сам понял.
— Вот ведь наблюдательный, — усмехнулась Ольга и тут же посмотрела на Марину. — Дети нынче всё подмечают.
— И хорошо, — сухо ответила Марина. — Проходите в комнату.
Но внутри у неё сжалось даже не сердце. Там вдруг стало одновременно тесно и пусто, как в буфете после большого застолья, когда лучшая посуда уже вымыта и убрана, а в комнате всё ещё держится запах гостей.
Кира пришла без суеты. Не позвонила снизу, не постучала два раза, как обычно. Дверь просто открылась, и она вошла, сжимая сумку так сильно, что костяшки пальцев побелели. На ней был светлый джемпер, волосы собраны кое-как, лицо без румянца и без улыбки. Только слишком ровное, слишком вежливое:
— Всем привет. С праздником.
Ольга сразу подалась к ней, раскидывая руки.
— Кирочка! А мы уже…
— Давайте только без вопросов, — спокойно сказала Кира, ещё никого не обняв. — Хорошо?
Пауза вышла короткой, но тяжёлой. Даже Матвей застыл у стены с пластмассовой ложкой в руке.
— В каком смысле? — первой опомнилась Ольга.
— В прямом. Я пришла на праздник. Просто на праздник. Без лишних разговоров.
Кира наклонилась к сыну, поцеловала его в макушку и стала разуваться. Марина смотрела, как дочь ставит ботинки у порога: аккуратно, носками внутрь, будто старается занять как можно меньше места. Так Кира поступала только тогда, когда чувствовала себя чужой.
— Проходи, — поспешно сказала Марина. — Вымой руки и садись за стол.
— Сейчас.
Ольга уже приоткрыла рот, явно подбирая фразу, снаружи мягкую, а внутри колючую, но Андрей неожиданно тронул её за локоть. Такое случалось редко. Видимо, даже он уловил, что сейчас не тот момент. Хотя Марина невольно подумала: разве у Ольги вообще бывало неподходящее время?
