За стол в этот раз садились непривычно медленно. Обычно всё происходило шумно: кто-то переставлял тарелки, кто-то смеялся, спорили, кому где удобнее, кто опять занял «не своё» место. А сегодня каждый двигался так бережно, словно стулья и посуда вдруг сделались стеклянными. Возле окна, как и раньше, оставался пустой стул. Его никто не тронул.
Первой роль человека, который обязан сделать вид, будто ничего особенного не происходит, взяла на себя Ольга.
— Ну что, Марин, салат у тебя отличный. Всё-таки есть у тебя рука.
— Ешь, — коротко ответила Марина.
— Так я ем. И хвалю. Уже и похвалить нельзя?
— Можно.
Кира сидела ровно, почти не опираясь на спинку. Чашку с чаем она обхватила обеими ладонями, хотя от неё шёл пар. На пальце медленно поворачивалось кольцо: Кира крутила его машинально, сама того не замечая. Марина заметила сразу. И тут же вспомнила, как много лет назад дочь точно так же теребила пуговицу на школьном сарафане, когда пыталась скрыть двойку или проглотить обиду. Только теперь это была уже не пуговица. И не детская беда.
Матвей говорил без остановки. Рассказывал про конкурс в школе, про бумажную ракету, которую они с дедом клеили на уроке труда, про мальчишку из соседнего подъезда, который принёс в класс жука в коробке из-под спичек. Его слушали почти с облегчением. Детский голос закрывал неловкие паузы лучше любого торжественного тоста.
— А папа где? — вдруг спросил он, даже не отрываясь от пюре.
Ложка Ольги резко звякнула о край тарелки. Андрей кашлянул в кулак. Марина потянулась за салфеткой, хотя на скатерть ничего не капнуло.
Кира ответила не сразу.
— У папы дела.
— Какие дела?
— Взрослые.
— Он опять на работе?
— Можно сказать и так.
Матвей задумался и нахмурил светлые брови.
— А почему ты сказала: без вопросов?
— Потому что я попросила.
— А если мне надо спросить?
Кира поставила чашку на блюдце. Совсем тихо. Но Марина услышала этот звук так ясно, будто по стеклу пошла трещина.
— Матвей, ешь, — сказала она. — Потом у меня спросишь.
— Почему у тебя?
— Потому что я бабушка.
— Ну и что?
Андрей неожиданно коротко усмехнулся.
— Справедливо.
На одну-единственную секунду воздух в комнате стал легче. Ольга тут же ухватилась за эту секунду, словно за торчащую ниточку.
— Кир, ну мы же свои. Если что-то произошло, можно ведь просто сказать. Мы семья.
— Именно поэтому и не надо, — спокойно ответила Кира.
Ольга моргнула.
— Я, между прочим, по-хорошему.
— Я знаю.
— Тогда что это за тон?
— Обычный.
— Обычный? — Ольга даже откинулась на спинку стула. — Если это у тебя обычный, то я уж не знаю…
— Оль, — негромко, но твёрдо произнесла Марина.
И на этом всё закончилось. Больше никаких объяснений не потребовалось. Ольга сжала губы и принялась за селёдку под шубой с таким усердием, будто от правильности каждого движения зависел исход вечера.
Праздник всё же поехал дальше по привычной колее. Тосты. Чай. Пирог. Разговоры о соседке с пятого этажа, у которой снова прорвало трубу. О клубнике, которая подорожала так, будто её выращивают на золоте. Об очередях в поликлинике. Всё вроде бы было как всегда. И одновременно — совершенно иначе. Неловкость сидела вместе со всеми за столом, полноправной гостьей, только тарелку перед ней никто не поставил.
Марина поймала взгляд дочери всего один раз. Кира тут же отвела глаза. Не из-за стыда. Скорее от усталости. Будто она давно держала на вытянутых руках что-то непомерно тяжёлое и боялась, что кто-нибудь сейчас тоже схватится за этот груз и начнёт тащить в свою сторону.
Когда на стол поставили пирог, Ольга опять не удержалась.
— Кирочка, ну хоть что-нибудь скажи. Он в командировке, что ли?
— Нет.
— Заболел?
— Нет.
— Тогда…
— Оль.
Теперь Марина сказала это так тихо, что все услышали ещё отчётливее. Ольга фыркнула и подняла обе ладони.
— Всё, всё, молчу. Господи, уже и спросить ничего нельзя.
Кира вдруг поднялась.
— Мам, поможешь мне на кухне?
— Конечно.
Они вышли почти одновременно. И только когда дверь за ними закрылась, Марина позволила себе чуть опустить плечи. На кухне мерно гудел холодильник. В раковине лежала ложка с прилипшим кремом. На дверце, под магнитом, висела старая фотография: Кира и Сергей у моря, оба молодые, загорелые, щурятся от яркого солнца. Сергей обнимал её за талию так уверенно, словно и в самом деле можно было одной рукой удержать целый мир.
Кира посмотрела на снимок и тихо сказала:
— Убери это, пожалуйста.
Марина не стала переспрашивать. Встала на носки, сняла магнит вместе с фотографией и положила её на подоконник изображением вниз.
— Давно? — спросила она.
Кира присела на край стула и медленно провела ладонью по колену — сверху вниз, будто разглаживала невидимую складку. Так она всегда пыталась взять себя в руки: не словами, а движением.
— Не знаю, откуда считать.
— По-человечески.
— Тогда давно.
Марина налила чай в две чашки, хотя ни ей, ни Кире он уже был не нужен. Просто рукам требовалось хоть какое-то дело.
— Почему ты мне не сказала?
— А когда?
— Мне.
— Тебе — в первую очередь.
Слова прозвучали негромко, но попали точно. Марина поставила чайник на стол и села напротив дочери.
— За что ты так?
— За все твои «потерпи». За «не выноси сор из избы». За «у всех бывает». За то, что ты всегда сначала думала, как это будет выглядеть со стороны.
Марина сняла очки и принялась протирать их краем фартука, хотя стёкла были совершенно чистыми. Старый жест: когда ответ ещё не готов, а молчать уже невозможно.
— Я хотела, чтобы у тебя сохранилась семья.
— Она и сохранялась. Только не для меня.
За дверью доносились голоса, звенела посуда, Ольга коротко смеялась над чем-то своим. Кухня вдруг стала слишком маленькой. От плиты ещё держалось тепло, и у Марины пересохло во рту.
— Он тебя обижал? — спросила она наконец.
Кира подняла глаза. В них не было ни слёз, ни просьбы о жалости. Только вымотанное удивление — будто она ждала именно этого вопроса так долго, что почти перестала верить, что он когда-нибудь прозвучит.
— Мам, ты сейчас хочешь получить один ответ на всё сразу. А такого ответа нет.
— Мне нужен хоть какой-нибудь.
— Он делал так, чтобы я всё время сомневалась в себе. В том, что сказала. В том, что помню. В том, что слышала своими ушами. При людях он был одним, дома — совсем другим. Если я спорила, он мог неделями разговаривать со мной так, будто я прислуга. Если молчала, ему становилось только удобнее.
