Он просто вышел из комнаты. Через минуту из-за стены донёсся его голос — ровный, будто ничего особенного не произошло:
— Всё в порядке, мам. Не волнуйся.
Всё в порядке.
Марина медленно защёлкнула замки на чемодане.
Автобус отправлялся в восемь тридцать. Она заказала такси, тихонько поцеловала детей — сонных, тёплых, ещё не успевших толком открыть глаза и понять, почему мама уходит с сумкой, — и вышла из квартиры до того, как Никита поднялся с постели.
Сообщение от него пришло уже на автостанции:
«Ты всё-таки уехала».
Марина посмотрела на экран несколько секунд, потом молча убрала телефон в сумку.
Село встретило её густым запахом сирени и такой тишиной, от которой поначалу даже звенело в ушах.
Мама — её родная мама, Ольга Михайловна, невысокая, мягкая, круглолицая, вся пропитанная ароматом выпечки, земли и цветов, — распахнула дверь ещё до того, как Марина успела постучать.
— Мариночка… Приехала.
Больше она ни о чём не стала спрашивать. Забрала сумку из рук дочери и сразу потянула её на кухню — кормить, отогревать, возвращать к жизни.
Первые два дня Марина почти всё время спала. Не дремала урывками, как дома, а спала глубоко, по-настоящему: до десяти, до одиннадцати, просыпалась в неподвижной тишине, слышала за окном птичью трель, переворачивалась на другой бок и снова проваливалась в сон. Ольга Михайловна её не тормошила. Вообще ничего от неё не хотела. Только ставила на стол еду и уходила в огород, будто понимала: сейчас дочери нужны не советы, а покой.
На третий день Марина впервые выбралась за калитку.
Село было маленьким, но не мёртвым: несколько домов, где жили круглый год, дачники, которые к маю начинали появляться один за другим, собаки за заборами, куры у дороги, запах прогретой пыли и цветущих деревьев. Марина шла медленно, разглядывала старые яблони, усыпанные бело-розовыми цветами, и вдруг поймала себя на мысли, что уже не помнит, когда в последний раз просто шла — без цели, без пакетов, без списка дел, который обычно крутился в голове с утра до ночи.
Ирина объявилась сама. Выскочила из-за калитки с секатором в руке и закричала так, что, наверное, услышала вся улица:
— Маринка! Это ты, что ли?!
Вечером они уселись на крыльце и просидели там почти до полуночи. Разговаривали обо всём сразу: о детях, мужьях, несбывшихся планах, странных поворотах судьбы и о том, какой могла бы быть жизнь, если бы когда-то они выбрали иначе. Смеялись до слёз. Сначала пили чай, потом нашли что-то покрепче, а потом снова вернулись к чаю.
На звонки Марина отвечала только тогда, когда ей самой хотелось. Никита писал каждый день. Сначала коротко и обиженно, потом сообщения становились длиннее, а ещё позже в них появился совсем другой тон. На четвёртый день он прислал:
«Мама каждый час что-то переставляет. Я уже не понимаю, где кружки, где ключи. Дмитрий закатил скандал из-за носков».
Марина прочитала, невольно улыбнулась и отложила телефон в сторону.
На шестой день они с матерью проходили по соседней улице, и Марина увидела домик. Небольшой, старенький, с резными наличниками, заросшим садом и покосившимся, но ещё крепким забором. На калитке висела выцветшая табличка: «Продаётся».
Марина остановилась.
— Мам, чей он?
— Петровых. Старики умерли, дети в городе. Дом им без надобности.
Марина долго смотрела на потемневшие доски, на солнечные пятна на крыльце, на одуванчики среди высокой травы, на старую яблоню, которая чуть поскрипывала под ветром.
— А сколько хотят?
Ольга Михайловна назвала сумму. Немаленькую, но вполне возможную.
— Я куплю его, — тихо сказала Марина.
Мать взглянула на неё пристально.
— Себе?
— Детям. Чтобы было куда привозить их летом. И чтобы у меня здесь тоже был свой угол.
Ольга Михайловна помолчала, а потом кивнула — просто, серьёзно, без лишних слов. Так кивают, когда человек наконец говорит что-то правильное.
Никита позвонил на восьмой день. Не написал, а именно набрал номер, и уже одно это многое означало.
— Марина… Мама сегодня уехала.
Она молчала.
— Ты как?
— Хорошо, — ответила она. — Очень хорошо.
Он тоже не сразу нашёлся с ответом. В трубке было слышно его дыхание, а где-то на заднем плане Дмитрий что-то настойчиво требовал.
— Я вымотался, — произнёс Никита наконец. В его голосе не было ни обвинения, ни жалобы. Только усталость.
— Понимаю.
— Анна уже третью ночь нормально не спит. Дмитрий вчера бабушку за руку укусил. Я даже не знаю, как это объяснить.
Марина прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
— А мама каждое утро перекладывала вещи с места на место, — продолжал он. — Говорила, что у нас всё неправильно стоит. Теперь я в собственной квартире ничего найти не могу.
— Никита.
— Что?
— Я хочу купить дом. Здесь, в селе. Маленький.
В трубке надолго стало тихо.
— Ты собираешься там остаться?
— Нет. Я хочу привозить сюда детей летом. И приезжать сама, когда мне будет нужно.
Пауза на этот раз была иной — не растерянной, а напряжённой.
— Ты вернёшься? — спросил он осторожно.
— Вернусь.
— Когда?
— Послезавтра. Но до этого мне нужно, чтобы ты кое-что понял.
Никита не стал перебивать. И Марина заговорила — долго, гораздо дольше, чем обычно.
