Не так, как раньше, — потому что там, в селе, у неё вдруг нашлись нужные слова. Марина рассказывала о трёх месяцах ожидания, о той усталости, которая появляется не от дел и не от детей, а от постоянного внутреннего напряжения. О том, что иногда ей необходимо просто перевести дыхание — без замечаний про занавески, без чужого недовольства в собственной кухне.
Никита молчал и слушал.
— Я не понимал, что тебе настолько тяжело, — произнёс он наконец, когда она закончила. — Честно. Я правда этого не видел.
— Я пыталась сказать.
— Да. Но я думал… что ты сгущаешь краски.
— Знаю.
Они снова замолчали. За окном где-то перекликалась птица, а через приоткрытую форточку тянуло сиренью.
— Прости, — сказал он негромко. Без длинных объяснений и оправданий.
Марина прикрыла глаза.
— Вернёшься — обсудим этот дом.
— Сильно дорого?
— В пределах разумного.
— Фотографии покажешь?
— Покажу.
Домой она поехала уже на следующий день. Планы изменила сама: ждать ещё сутки вдруг оказалось невыносимо. Сначала был автобус, потом такси от автостанции. Она смотрела в окно на поля, на молодые майские посадки, почти прозрачные от свежей зелени, и чувствовала, как за эти десять дней внутри неё что-то сдвинулось на место. Не исчезло, не растворилось, не забылось — просто перестало быть открытой раной. Стало обстоятельством, с которым можно что-то делать.
Она снова думала о маленьком доме. Представляла, как они впервые приедут туда с детьми: Дмитрий понесётся по заросшему саду, Анна непременно отыщет лягушку и торжественно заявит, что теперь это её личный зверь. Внутри будет пахнуть старым деревом, снаружи — скошенной травой. Вечером они сядут на крыльце с чашками чая. И вокруг наконец будет тихо.
Ещё ей вспоминались слова Ирины. В последний вечер они опять засиделись почти до полуночи, и Ирина сказала:
— Знаешь, Марина, в браке самое тяжёлое — даже не ругань. Ссора — это всё-таки связь, хоть и болезненная. А вот когда тебя не слышат — это уже одиночество. Только вдвоём.
Тогда Марина ничего не ответила. А теперь, глядя на дорогу, думала: может быть, Никита всё же услышал. Пусть не всё. Пусть совсем немного. Но хотя бы что-то.
Он ждал её у подъезда. Стоял, сунув руки в карманы, чуть сгорбившись — так бывало всегда, когда он не знал, куда себя деть и как держаться.
Марина вышла из такси. Никита молча забрал чемодан.
В лифте они поднялись без разговоров. Он открыл квартиру.
Из кухни тянуло едой — похоже, он что-то сварил. Дети вылетели навстречу почти сразу: облепили её с двух сторон, Дмитрий первым делом потребовал подарок, а Анна сообщила, что бабушка уже уехала и что теперь ей, Анне, совершенно необходима собака.
Марина прижала к себе обоих, взъерошила Дмитрию волосы, что-то ответила Анне про собаку — уклончивое, но не строгое.
Никита стоял у кухонного проёма и смотрел на неё. Просто смотрел, не вмешиваясь.
Позже, когда дети наконец утихомирились и квартира погрузилась в редкую вечернюю тишину, они сели на кухне пить чай. Никита показал ей несколько роликов с телефона — детские ссоры, капризы, мелкие катастрофы, которые он, видимо, снимал, чтобы потом предъявить ей как доказательство сложности этих дней. Марина смотрела и думала: возможно, всё это казалось бы смешным, если бы она отсутствовала дома всего три дня.
Потом он снова взял телефон, открыл карту и повернул экран к ней.
— Покажи, где этот дом.
Она нашла место. Никита долго рассматривал снимок со спутника: село, огороды, полоску леса, а за ним — воду.
— Там речка есть?
— Есть. Совсем рядом.
— Дмитрий будет счастлив.
Марина кивнула.
— Завтра позвоню хозяевам, — сказала она. — Договорюсь посмотреть всё как следует. И документы тоже.
— Я поеду с тобой.
Фраза была обычной, почти будничной. Но Марина услышала в ней нечто большее, чем простое согласие съездить за город.
Они посидели молча. Чай постепенно остывал в чашках. За окном гудел вечерний город, а где-то далеко за его шумом существовало то самое село: маленький дом с резными наличниками, старый сад, в котором уже не первый год некому было косить траву.
— Никита, — тихо сказала она.
— Да?
— Если она снова приедет на все длинные праздники, я опять уеду.
Он не начал возражать. Не сказал, что она преувеличивает. Не произнёс, что она его пугает или ставит условия. Просто долго смотрел в стол, а потом ответил:
— Я понял.
Всего два слова. Марина всматривалась в его лицо и понимала: она пока не знает, понял ли он на самом деле. Так, чтобы это не осталось одной фразой, сказанной в тихий майский вечер, а что-то изменило между ними по-настоящему.
Но именно сейчас этого хватило.
Она положила свою ладонь на его руку. Никита накрыл её сверху своей.
За окном сгущались сумерки. Сирень в соседнем дворе пахла так густо, что аромат добирался даже сюда, на четвёртый этаж, просачиваясь через приоткрытую форточку. И в этом городе, в тишине после усталого дня, в осторожном перемирии двух людей, которые вымотались, но всё ещё не отпустили друг друга, оставалось что-то живое.
Что-то такое, что ещё можно было сохранить.
