Татьяна наклонилась к Марине и негромко сказала:
— Он метит в попечительский совет. Ему нужны хорошие отзывы от школы и от выпускников. За зал заплатил, ещё пообещал кабинет труда отремонтировать. В общем, решил появиться с размахом.
Марина молча кивнула. Ей было безразлично, в какие советы собирается Владимир и каким способом прокладывает себе туда дорогу. Так было до тех пор, пока после третьего тоста он не подошёл к её столу. Не спросив разрешения, опустился напротив и улыбнулся так, словно между ними когда-то случилась всего лишь пустяковая школьная ссора.
— Неплохо выглядишь, Марина.
— Спасибо.
— Слышал, Дмитрий теперь начальник смены. Видишь, значит, не зря я ему свою фамилию дал.
Марина подняла на него спокойный, внимательный взгляд.
— Ты дал ему фамилию не из великодушия. Тогда ты сам этого добивался.
Владимир чуть сузил глаза.
— Всё такая же острая на язык. А я ведь нормально к тебе подошёл, по-человечески.
Он поднялся, потому что за соседним столом попросили сказать общий тост. Владимир говорил уверенно и красиво: о школе, которая всем стала родной, о памяти, о долге перед местом, откуда каждый начал свой путь. Директор одобрительно кивала, слушая его. Он уже почти светился от собственного благородства, когда неожиданно повернул голову к Марине.
— Марина у нас, между прочим, тоже пример сильного характера, — произнёс он, нарочно растягивая слова. — Всю жизнь сама. Мужчину рядом удержать не смогла, помощи не брала, зато гордости — на троих. Я когда-то чужого ребёнка признал своим, а простого «спасибо» так и не услышал.
Тишина опустилась не мгновенно. Сначала где-то у дальнего стола ещё кто-то смеялся, потом звякнула ложка о тарелку, и только после этого общий шум будто провалился в пустоту. Марина ощутила, как леденеют кончики пальцев, но взгляда не отвела.
— Ты ведь всю жизнь одна, — продолжил Владимир уже тише, но с явной злостью, обращаясь к ней при всех. — Всё пыталась доказать, что справишься без меня. Ну что, доказала?
Татьяна резко схватила его за рукав.
— Владимир, прекрати.
Он раздражённо стряхнул её руку.
— Что прекратить? Мы уже не дети. Пусть хоть раз признает, что я тогда её не бросил.
Марина медленно поднялась. Сколько раз она выбирала молчание, лишь бы не выносить прошлое на люди, лишь бы не превращать боль в представление. И только сейчас вдруг ясно поняла: сцену устраивает не тот, кто отвечает, а тот, кто первым кладёт чужую рану посреди общего стола.
— Спасибо? — переспросила она ровно. — За что именно? За то, что ты знал правду ещё до свадьбы, а потом всю жизнь тыкал ею ребёнку? Или за то, что называл себя отцом только тогда, когда рядом были свидетели?
Владимир побелел, но не от стыда — от ярости.
— Ты опять всё переворачиваешь. Я тогда поступил как настоящий мужчина.
— Настоящий мужчина не называет поводок благородством.
Владимир уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот миг дверь в зал распахнулась. На пороге появился высокий седой мужчина в тёмной куртке. Он замер, снял кепку и огляделся так осторожно, будто вошёл не на праздник выпускников, а в чужой дом без приглашения.
Первой его узнала Татьяна.
— Алексей? Ты всё-таки приехал.
Марина услышала это имя и не сразу решилась повернуть голову. А когда всё же посмотрела, увидела лицо — изменившееся, постаревшее, с глубокими складками у рта, но всё равно до боли знакомое. Алексей Березин держал под мышкой коричневую папку с завязками. Он не бросился к ней, не улыбнулся и не протянул рук. Просто коротко кивнул.
— Здравствуй, Марина.
Владимир шагнул к нему слишком поспешно.
— А тебя кто сюда позвал?
— Я учился в этом классе не меньше твоего, — спокойно ответил Алексей. — Татьяна написала мне ещё месяц назад.
— Сейчас неподходящий момент.
— По-моему, как раз самый подходящий.
Алексей подошёл к столу и осторожно положил папку перед Мариной. Его руки заметно дрожали, но голос оставался твёрдым.
— Я собирался передать тебе это после встречи, если бы ты согласилась поговорить. Но последние слова я услышал ещё из коридора.
Марина не сразу коснулась папки.
— Что это?
— Мои письма. Шесть конвертов. Все вернулись ко мне закрытыми. И ещё твоё письмо — то, которое я получил только этой весной от тётки Владимира. Она передала его через соседку и сказала, что больше не может молчать.
Владимир резко потянулся к папке.
— Не суйся в чужую семью.
Но Марина успела забрать её первой. Пальцы сами развязали тесёмки. Внутри лежали пожелтевшие конверты, и на каждом она увидела свой давний адрес. Сверху грубо было выведено: «Получать отказалась». Почерк она узнала сразу: буква «д» с длинным крючком — такая же, как в расписках Владимира за товар, как в его подписи на школьных заявлениях Дмитрия.
Среди этих конвертов лежало и её собственное письмо. То самое, написанное ночью, когда она признавалась Алексею, что ждёт ребёнка и не понимает, как жить дальше. Конверт был аккуратно вскрыт сбоку тонким лезвием. Марина провела пальцем по ровному надрезу.
