Внутри у неё будто разом образовалась глухая пустота. Словно кто-то вырвал из её прошлого большой живой кусок, а теперь спокойно предъявил: всё это время он лежал не у неё в памяти, а в чужом кармане.
— Ты читал его, — произнесла Марина, глядя на Владимира.
Тот отвёл глаза в сторону, как будто рассматривал стену.
— Я не обязан помнить, что было тридцать пять лет назад.
Алексей молча вынул из папки ещё один листок.
— Зато я помню другое. В октябре, когда я приехал, именно ты вышел ко мне к калитке. Сказал, что Марина теперь твоя жена и сама просила её больше не беспокоить. А потом сунул мне записку. Я сохранил её не потому, что верил. Просто был молодым идиотом и хотел злиться на бумажку, а не на собственную трусость.
Марина взяла лист дрожащими пальцами. На нём было всего две строчки: «Алексей, не ищи меня. Мне стыдно за всё, что было летом». Подписи не стояло. Но почерк ей не принадлежал.
За столами прошёл неловкий шорох. Директор школы отодвинула папку Владимира с рекомендациями подальше от тарелок, словно эти бумаги вдруг испачкались чем-то липким и неприятным.
— Володя, — тихо спросила Татьяна, — это ты написал?
Владимир попытался выдавить смешок, но вышло жалко.
— Вы что, все разом рассудок потеряли? Какие-то старые письма, юношеские обиды… Что вы от меня хотите?
— Правды, — ответила Марина. — Хотя бы один раз скажи прямо.
Он оглядел зал. Ещё недавно вокруг сидели благодарные слушатели, готовые поддакивать его речам. Теперь перед ним были люди, которым он весь вечер демонстрировал благородство, а рядом лежали чужие вскрытые письма и поддельная записка.
— Я хотел нормальную семью, — наконец выдавил он. — Хотел, чтобы всё было как у людей. Он бы увёз тебя неизвестно куда, в бедность, а я был рядом. Я лучше понимал, что тебе нужно.
Марина не сразу осознала, что это и есть признание. Не прямое «да», не раскаяние, не просьба простить. А та самая давняя уверенность: если считаешь себя умнее, имеешь право перекроить чужую судьбу.
— Ты понятия не имел, что нужно мне, — сказала она. — Ты знал только, чего хочешь сам.
Владимир резко повернулся к директору школы, будто искал последнюю опору.
— Ирина Павловна, вы же понимаете, это личные дела. К совету это никакого отношения не имеет.
Директор медленно сняла очки и положила их перед собой.
— К совету, возможно, прямого отношения и нет. А вот к доверию — самое прямое.
Татьяна взяла со стола лист с подписями, который Владимир весь вечер незаметно подсовывал бывшим одноклассникам между тостами.
— Моей рекомендации там не будет. И школьную группу я за тебя больше просить не стану.
— Татьяна, ты сейчас из-за женской истерики ломаешь дело, полезное для школы.
— Не прячься за школу, — спокойно, почти устало произнесла она. — Ты и этот вечер оплатил не ради нас. Ты покупал себе красивую вывеску.
Степан из шиномонтажа поднялся первым. Подошёл к столу, взял ручку и вычеркнул свою фамилию из списка. Следом подошла учительница литературы, потом ещё двое. Никто не устраивал сцены, никто не хлопал дверью. Просто люди один за другим забирали у Владимира то, что он уже считал своей собственностью: уважение, полезные связи, право стоять впереди всех и рассуждать о порядочности.
Марина закрыла папку ладонью.
— Я поеду домой. Дмитрию я должна сказать сама.
Алексей протянул ей маленький листок с номером телефона.
— Если ты не позвонишь, я не буду добиваться встречи.
Марина помолчала несколько секунд.
— Я позвоню, — сказала она. — Но не сегодня.
Дмитрий приехал примерно через час. Марина заранее попросила, чтобы жену и Полину он оставил дома: такой разговор не должен был начинаться при ребёнке. Сын вошёл на кухню встревоженный, в рабочей куртке, с запахом холодного воздуха на воротнике. Она положила перед ним папку и стала рассказывать.
Говорила она неровно. Не как сильная героиня, которая заранее выучила нужные слова. Сбивалась, возвращалась к уже сказанному, иногда надолго замолкала, потому что боль оказывалась быстрее речи.
Дмитрий слушал молча. Потом открыл один из конвертов, посмотрел на грубую пометку, на аккуратно разрезанный бок старого письма. Его лицо не стало злым. Оно просто закрылось, словно в нём погас свет.
— Ты сказала ему до свадьбы? — спросил он наконец.
— Сказала.
— А потом брала у него деньги?
— Нет. Он приносил пару раз, я возвращала. Нам с тобой было тяжело, но жили мы не на его подачках.
Дмитрий коротко кивнул. Он помнил эту тяжесть: дешёвые куртки, водянистую кашу, мамину швейную машинку за стеной до глубокой ночи. Потом достал телефон и набрал Владимира.
Марина хотела остановить его, но сын поднял ладонь.
— Я не буду кричать.
Владимир ответил почти сразу. Наверное, ждал звонка.
— Дмитрий, ты только мать сейчас не слушай, она наговорит тебе…
— Не называй меня так, — перебил Дмитрий. — И мать не трогай. Ты мне не отец. И, как выяснилось, даже человеком рядом никогда не был. Больше мне не звони.
Он отключил телефон и сел напротив Марины.
