Вероятно, в его изложении мне отводилась роль человека, который немного пошумит для приличия, а потом всё равно смирится и признает за ним какое-то особое право находиться здесь.
— Дмитрий, объясни, зачем ты вообще приехал? — спросила я, стараясь держать голос ровным.
Он развёл руками, будто вопрос был нелепым.
— Как это зачем? На дачу. Лето же. Мы с Валерией решили пожарить шашлыки, посидеть на воздухе. Тут места хватит всем.
— Это дача моего отца, — произнесла я медленно. — Сейчас хозяйка участка — моя мама. Мы с тобой разведены. Для этого дома ты больше никто.
Дмитрий слегка наклонился ко мне, и прежняя уверенная улыбка на его лице тут же стала жёсткой, будто приклеенной.
— Давай только без этих формальностей, ладно? — сказал он. — Я здесь десять лет землю перекапывал, забор ставил, эту беседку своими руками собирал. Крышу чинил. Твой отец мне спасибо говорил. Какая разница, что написано в бумагах? Для меня это место родное. Я же не посторонний.
— Посторонним ты стал в тот момент, когда мы развелись. Ты правда этого не понимаешь?
Он промолчал. Валерия осторожно коснулась его рукава.
— Дмитрий, ты же говорил, что вы всё спокойно обсудите.
Я повернулась к ней.
— А что именно он вам рассказал?
Женщина заметно смутилась.
— Что дача у вас общая, семейная. Что бывшая тёща к нему хорошо относится и не возражает. Я не знала, что тут всё совсем иначе.
— Хорошо относится? — я посмотрела прямо на Дмитрия. — Ты сегодня видел мою маму. Она закрылась в комнате и оттуда звонила мне, потому что испугалась. Это ты называешь «не возражает»?
Он недовольно скривился, словно я подняла какую-то мелочь, о которой при чужих говорить неприлично.
— Твоя мама всегда была слишком впечатлительная, ты же сама знаешь. Я приехал нормально: с цветами, с конфетами. Сказал: «Светлана Павловна, принимайте гостей». А она сразу в слёзы и убежала. Ну разве так по-человечески делают?
Я смотрела на него и вдруг ясно поняла: он не играет. Он действительно убеждён в своей правоте. Раз привёз букет и коробку конфет — значит, поступил благородно. Раз когда-то строил здесь беседку — значит, она теперь будто бы принадлежит ему. Раз был моим мужем — значит, мои родители обязаны навсегда оставаться его семьёй.
На крыльце появилась мама. Она стояла, обняв себя за плечи, и выглядела совсем уставшей. Я обернулась к ней.
— Мам, ты как?
— Нормально, — тихо сказала она. — Только домой хочу. И спать. А они всё сидят.
Дмитрий поднялся из-за стола. Он был выше меня почти на голову, и я невольно вспомнила, как раньше эта разница в росте давила на меня во время ссор. Он не кричал и не угрожал — нет, Дмитрий никогда не делал этого прямо. Но умел встать так, что рядом с ним ты начинала чувствовать себя виноватой и почему-то обязана была оправдываться.
— Я хочу, чтобы вы сейчас уехали, — сказала я. — Оба. И ключи оставь.
— Ключи? — он коротко усмехнулся. — С чего вдруг? Я их за свои деньги делал, когда твой отец попросил.
— Папы больше нет, Дмитрий.
— Я знаю, — ответил он уже тише. — И в то время я был рядом. Помогал, чем мог.
Вот этого я не ожидала. Он ударил именно туда, где у меня до сих пор оставалась боль. Да, когда отца не стало, Дмитрий действительно был рядом. Да, он помогал. И тогда, сквозь горе и растерянность, я была ему благодарна. А теперь он достал это прошлое, как доказательство своего права.
Я медленно опустилась на лавку напротив него. Валерия молчала, глядя в сторону; было видно, что участвовать в этом разговоре ей уже совсем не хочется.
Я подняла на Дмитрия глаза и произнесла уже без всякой мягкости:
