Марина заранее готовилась увидеть заросли. Все тысячу двести километров, пока поезд вёз её через страну, она мысленно представляла, как будет пробираться сквозь крапиву выше пояса, как станет рвать бурьян руками в новых перчатках, купленных именно для этого, и как ей будет мучительно неловко. К этому стыду она тоже приучала себя заранее — так человек перед заходом в ледяную воду заставляет себя не отступить.
Десять лет она не приезжала к матери. Туда, за берёзовую посадку, на спокойный склон над рекой, где город провожает своих навсегда. Десять лет — если произнести вслух, звучит почти неправдоподобно. Сначала Марина не смогла приехать, потому что боль была ещё свежей и невыносимой. Потом мешали расстояние, работа, собственные неприятности, развод. А затем стало страшно именно потому, что прошло слишком много времени. Вина ведь тоже растёт, как долг с процентами: чем дольше тянешь, тем тяжелее платить.
Чтобы понять всё, нужно сказать честно: с матерью они никогда не были по-настоящему близки. Любовь между ними была, конечно, но какая-то колючая, неловкая, с обидами по обе стороны. Каждой казалось, что её недолюбили. Мать была замкнутой женщиной, сдержанной, суховатой, говорила мало и жила по строгим правилам: не жалуйся, не высовывайся, рассчитывай только на то, что имеешь. Марина, повзрослев, уехала за тысячу двести километров не только ради работы — если уж быть до конца честной. Она сбежала от этой вечной сдержанности, от перешитого пальто, от тетради, где мать всю жизнь аккуратными столбиками записывала траты до последней мелочи. Однажды, ещё совсем молодой, Марина во время ссоры выкрикнула ей: «Ты даже не жадная, ты просто застёгнутая на все пуговицы!» Мать тогда не стала отвечать. Только постояла молча, повернулась и вышла. И от этого молчания стало больнее, чем от любого крика.
Они созванивались по воскресеньям. Разговор обычно длился минут семь: погода, здоровье, «нормально», «у меня всё в порядке». Дважды в год Марина приезжала, привозила какие-нибудь подарки, а мать неизменно вздыхала: «Зачем деньги тратила?» Вот, собственно, и вся их близость. А потом матери не стало — внезапно, тихо, почти незаметно, как она и жила. И только тогда выяснилось, что эти воскресные семь минут были огромной роскошью, которую уже невозможно вернуть.
Теперь Марина стояла у могильной оградки и никак не могла сообразить, что именно видит.
Оградка оказалась выкрашена. Голубой краской — ровно, тщательно, без подтёков. Не этим летом, но и явно не пять лет назад: краска держалась свежо, года два, не больше. Внутри не было ни одного лишнего стебля. Песок — чистый, просеянный. Небольшая дорожка выложена простой серой плиткой, без красоты, но аккуратно. На холмике цвели многолетние цветы: ухоженные, подсыпанные землёй. А возле самого памятника, в обрезанной пластиковой бутылке из-под воды, стояли астры. Свежие. Им было от силы два дня — сиреневые, с белыми серединками.
Марина сжимала в руке перчатки и чувствовала себя так, будто пришла в дом собственного детства, а там всё вымыто чужими руками и пахнет чужим пирогом.
Первое, что пришло ей в голову: ошиблась. Она вышла за оградку, проверила ряд, номер, соседние могилы. Нет, всё было правильно. Вот на камне — мамина овальная фотография: та самая, где она в белом воротничке смотрит чуть в сторону, недовольная казённым фотографом. Валентина Павловна. Мама.
Кто мог всё это делать? Родственников в городе почти не осталось: тётка ещё раньше Марины перебралась к сыну в Полтаву, двоюродные разъехались кто куда. Соседки со старого двора? Да их самих уже почти никого не осталось. Отец? Он ушёл из семьи, когда Марине было девять, потом жил где-то на юге и даже на похороны десять лет назад не приехал.
Марина поставила свои цветы рядом с чужими астрами, немного посидела на лавочке, которой раньше тоже не было — значит, кто-то вкопал, — и пошла искать сторожа.
Сторож нашёлся возле ворот, в маленькой будке. На подоконнике у него цвела герань, и это почему-то особенно поразило Марину: герань — здесь, среди могил. Звали его Сергеевичем. На вид ему было около семидесяти, и чай из термоса он пил с таким достоинством, словно перед ним стоял не термос, а старинный самовар.
— Двадцать третий ряд? Валентина Павловна? — переспросил он, прищурившись. Вспомнил почти сразу; наверное, у него тут всё было разложено в памяти по своим приметам — по герани, оградкам и дорожкам. — А-а, голубая оградка. Ходит к ней одна женщина.
— Какая женщина? — быстро спросила Марина.
— Да обычная. Уже не молодая. Постарше вас будет, и заметно. По субботам приходит, с утра. Вон от колонки воду в банке носит, тяжело ведь. Я ей говорил: оставляй у меня, зачем каждый раз таскать. Не оставляет. Гордая.
— А имени её вы не знаете?
— А мне оно зачем? — Сергеевич пожал плечами. — Тут, дочка, не клуб знакомств. Приходит человек, ухаживает — честь ей и спасибо. Лет десять уже ходит, при мне точно.
— Десять? — Марину будто холодом провело по спине. — Прямо все десять лет?
— Ну а что я тебе говорю. Как твою Валентину Павловну похоронили, вскоре и появилась. Я поначалу думал — сестра какая-нибудь. Потом смотрю: в большие дни, когда сюда весь город идёт, её нет. А она приходит отдельно, по субботам. Значит, не родня. Родня обычно по календарю ходит, а эта — по совести.
Марина вернулась к могиле и снова всё осмотрела, но уже иначе — не как место своей вины, а как след, как доказательство. Плитка. Скамейка. Цветы, подобранные с умом: одни отцветают, другие раскрываются, чтобы с мая до октября здесь что-то жило. Это была не разовая забота, а годы тихого, упорного труда. Без имени, без благодарности, каждую субботу, с тяжёлой банкой воды от колонки.
В поезде Марина думала задержаться в городе всего на три дня: прибраться, постоять у матери и уехать.
