Теперь она уже сняла комнату возле вокзала не на три дня, а сразу на две недели. И в тот же вечер, устроившись на чужой узкой кровати, достала тетрадь и принялась составлять список возможных объяснений. Марина всю жизнь проработала в архиве проектного института, и думала она по-архивному: сперва перечень фактов, потом версии, потом выводы.
Первое предположение было неприятным, поэтому она решила начать именно с него. Отец.
Вернее, не он сам, а женщина, ради которой он когда-то ушёл из семьи — тридцать шесть лет назад. Марина ни разу её не видела, но знала: та была из этого же города. Мысль получалась неровная, почти нелепая, но цепкая. Разлучница состарилась, осталась вдовой, начала каяться и теперь ходит на могилу к той, у кого когда-то увела мужа. Отмаливает. В кино подобное случается.
Проверить это оказалось нетрудно. Марина вышла на след отца через его сестру, тётю Надежду, единственную из той родни, кто вообще когда-либо отвечал на письма. Очень скоро выяснилось: отец жив, ему уже почти восемьдесят, та женщина по-прежнему рядом с ним, оба лет пятнадцать безвыездно живут на юге Украины, а сама она давно почти не выходит из дома. Какие там субботы, какая банка от колонки.
Версия развалилась сразу. И Марина неожиданно почувствовала облегчение. Ей не хотелось, чтобы возле этой голубой оградки стояла именно такая история. Слишком мутная, слишком грязная вода для этих аккуратных астр.
Вторая догадка выросла из маминых бумаг.
Коробка с ними хранилась у Марины все годы после похорон. Тогда она просто увезла её к себе и поставила в кладовку, даже не пытаясь разобрать. Открыть эту коробку значило распахнуть дверь, из-за которой вдруг пахнет мамой: старой бумагой, духами, лекарствами, её платками. Перед поездкой Марина почему-то взяла её с собой. Будто заранее знала: понадобится.
И вот среди квитанций, поздравительных открыток и грамот нашлась фотография. На снимке — чужая маленькая девочка, года четыре, в светлой панамке. На обороте карандашом было выведено: «Полина, 4 годика». Рядом лежала старая открытка к майскому празднику, без марки. Значит, её не отправляли почтой, а передали лично. Внутри короткая надпись: «Дорогой Валентине Павловне от нас с Полиночкой. Век не забудем». И никакой подписи.
Полина. В их семейной жизни Марина не помнила никакой Полины.
И тут, скрывать нечего, её понесло. Тайный ребёнок. Мамина первая дочь, рождённая ещё до брака, отданная кому-то — по бедности, по страху, по несчастью. Сводная сестра, которая теперь каждую субботу приходит к могиле, потому что имеет право. А Марина, законная дочь, десять лет не приезжала.
Эта мысль мучила её три дня. Она подгоняла под неё всё: мамину закрытость, её странную нежность к чужим детям, её привычку тяжело вздыхать, глядя на малышей во дворе. Даже то, что мать никогда толком не рассказывала о своей молодости до отца, теперь казалось доказательством. Всё сходилось — как всегда сходится любая безумная версия, если очень захотеть.
Проверить историю о тайной сестре Марина могла только одним способом. Она позвонила тётке в Полтаву — маминой двоюродной сестре, восьмидесятилетней, но с памятью крепкой, как запертый сейф. Та терпеливо выслушала сначала Маринины осторожные обходные вопросы, потом прямой — и вдруг так расхохоталась в трубку, что Марине пришлось отнять телефон от уха.
— Валя? Ребёнок до свадьбы? Мариночка, да к твоей матери до твоего отца ни один кавалер подойти не решался. Её в девках «наша прокурорша» прозвали. Строгая была — жуть.
— А Полина тогда кто? — спросила Марина.
Тётка помолчала, перебирая памятью далёкие лица, и наконец сказала:
— Не знаю. Не из нашей родни имя.
Так умерла и вторая версия. Тихо, почти незаметно, как и появилась.
Была ещё третья — самая простая и оттого самая обидная. Её подсказала хозяйка комнаты, у которой Марина остановилась.
— Да могла ваша мама заранее кого-то нанять, — сказала она буднично. — Сейчас такие услуги есть. Заплатил вперёд на годы — и тебе уход, и цветы, и порядок.
Марина даже дошла до конторы у кладбищенских ворот, где действительно занимались подобными договорами. Сотрудница подняла старые книги, проверила записи по двадцать третьему ряду и покачала головой: нет, никаких договоров на эту могилу не числится.
Да Марина и сама понимала: не складывается. Нанятый человек приходит по расписанию, а не по совести. Нанятый человек не стоит у камня молча, будто разговаривает. Не носит десять лет подряд астры одного и того же сорта. Ему всё равно, сиреневые они или белые.
Оставалась суббота.
В субботу Марина пришла к кладбищенским воротам в семь утра и села ждать.
Ожидание затянулось и оказалось странным. Мимо прошёл Сергеевич, покосился на неё, но расспрашивать не стал — только повернул горшок с геранью на своём окошке к солнцу. Потом прошли две старушки с вёдрами. Где-то в глубине кладбища постукивал молоток: кто-то чинил оградку. Марина сидела на пеньке возле ворот и вдруг думала о том, что за десять лет ни разу не представляла это место живым.
В её памяти оно существовало совсем другим: заброшенным, чёрным, заросшим крапивой, словно укор. А на самом деле здесь была своя жизнь. Сюда приходили, красили, сажали, поливали, переговаривались через ограды. По субботам у этого места был свой порядок.
Женщина появилась ближе к девяти.
Невысокая, пожилая, уже за семьдесят, сухая, аккуратная, в сером плаще, с матерчатой сумкой и пустой банкой в руке. Шла она медленно, но без сомнений — так ходят только по дороге, которую тело давно выучило лучше памяти. У колонки набрала воды. Несла тяжесть осторожно, по пути дважды останавливалась передохнуть. Потом вошла за голубую оградку без малейшей заминки, как входят не к чужим, а к своим.
Марина смотрела на неё и пыталась примерить к её лицу все свои версии. На тайную сестру женщина не походила — возрастом была намного старше, лет семидесяти пяти, никак не меньше. На разлучницу тоже не тянула, хотя Марина, конечно, понятия не имела, какой должна быть та женщина. Перед ней было совершенно незнакомое лицо. Никогда не виденное, ничем не связанное с памятью.
И от этого становилось особенно тревожно: выходило, все эти годы самым верным матери человеком в этом городе была чужая для Марины женщина.
